Anime-KPI

Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Расширенный поиск  

Новости:

Аниме-КПИ: однажды я бухим пошёл писать фанфик, помню оттуда лишь одну золотую цитату — "цены на межпланетном рынке были просто космические".

Автор Тема: Хорошие рассказы  (Прочитано 5192 раз)

0 Пользователей и 1 гость просматривают эту тему.

тень

  • [Anime-KPI]
  • *****
  • Карма: +312/-3
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 1108
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« : 14 Декабря 2008, 15:26:45 »

[mod]raphnana: сюди було долучено записи із теми "Рассказы, очерки, этюды и прочая проза"[/mod]
поехали: http://clubochek.ru/prose.php?id=17379

Цитата
– ...ответчика представляет сопредседатель компании Жерар Пуаре и адвокат Луиджи Тромп. Истец Эрни Хайднагер от адвоката отказался и будет отстаивать свою точку зрения сам. На этом слушание дела «Эрни Хайднагер против страховой компании ‘Краймер и Пуаре’ объявляю открытым».

Судья вытер пот со лба и ещё раз исподтишка окинул взглядом зал. Вроде бы ничто не мешало осматриваться открыто, однако истец излучал такой оптимизм, что судья на мгновенье сам почувствовал себя на скамье подсудимых.

У этого Хайднагера вид, будто он переел «таблеток счастья». Причём, сам лично же их перед этим и разработал. Вон он сидит, поглаживает своё небольшое брюшко карикатурно смотрящееся на довольно худом торсе. И всё время скалится. Всё время, ни на секунду не перестаёт.

Главное, дело-то простое донельзя. Примитивное дело. Но из-за этого вот оскала судья чувствовал себя не в своей тарелке. Будто от Хайднагера исходят какие-то тёмные эманации.

Где-то он ведь слышал эту фамилии. Нет, вроде не в газетах. Другой судья что ли рассказывал или откуда ещё?

– Ладно, – начал судья и осёкся от ощущения излишней неофициальности этого слова, – истец, изложите суть дела.

Последние слова почему-то прозвучали сквозь зубы. Однако Хайднагер после них вскочил так, будто его подбросила спрятанная в брюках пружина. И сразу же принялся тараторить.

– Суть моего дела крайне проста. Я обратился в компанию «Краймер и Пуаре» по поводу страхования своего автомобиля. Однако в страховке мне отказали.

– Отказали в выплате страховки? – уточнил судья.

– Нет. Отказались страховать. По закону же предоставлять страховку они обязаны. У страховой компании нет права отказывать в страховании просто потому, что им не нравится мой автомобиль.

– Это была их официальная формулировка?

– Практически да. Я разговаривал с господином, который сейчас выступает ответчиком. Предоставил ему все бумаги, а он сказал, что мою машину он застраховать не может. Я спросил, почему? На это господин ответил, что, цитирую, «никакая это не машина». Ваша честь, это оскорбление моего достоинства. Я очень люблю свою машину. Быть может, она неказиста, однако пока у меня нет денег на другую. Я уверен, что деньги скоро появятся, поэтому…

– Ваше будущее не имеет отношения к делу, – прервал Хайднагера судья, однако Эрни не унимался.

– Как же не имеет, ваша честь? Имеет. Причём, самое прямое отношение. И вы скоро это поймёте.

– Истец, не уходите от темы. Итак, все необходимые документы у вас были, однако господину Пуаре не понравился внешний вид вашего автомобиля и он отказал вам в страховании? Именно отказал, а не повысил коэффициент?

– Да, ваша честь, отказал. А когда я начал настаивать, он ещё и нагрубил. Считаю, что такое отношение…

– Это не автомобиль! – вдруг крикнул с места господин Пуаре, – ваша честь, вы сами посмотрите, никакой это не автомобиль!

– Ответчик, сохраняйте спокойствие. – судья стукнул молотком по столу, – говорить будете, когда вам предоставят слово.

– Однако, ваша честь, – вступил адвокат ответчика, – мой подзащитный имеет в виду, что прежде чем продолжать рассмотрение дела, вам следует взглянуть на автомобиль господина Хайднагера. Считаем, это многое прояснит.

– Ладно, – пошёл им навстречу судья и снова вздрогнул от неожиданно прорвавшегося неофициального слова, – истец, у вас имеется фотография вашего автомобиля?

– Конечно, ваша честь.

Эрни вынул из кармана флэшку и прошествовал к проектору. Дождавшись, пока секретарь включит проектор и настроит резкость, Хайднагер передал секретарю флэшку и указал на файл с фотографией. Секретарь щёлкнул мышью. Проектор за время их манипуляций уже практически прогрелся и эффектно, словно в заставке кинофильма, из темноты проявились очертания автомобиля Эрни.
« Последнее редактирование: 03 Марта 2011, 10:27:32 от raphnana »

Moritron

  • Ветеран
  • *****
  • Карма: +184/-12
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 515
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #1 : 15 Декабря 2008, 23:06:56 »

Красиво, пять баллов %)
Записан
    nw: densetsu_no_yuusha_no_densetsu
  • ng: on Mac: HoMMV; on iOS: NOVA3, Ilusia; on Win: Redneck Rampage, GT Legends

Uksus

  • Глобальный мудератор
  • ******
  • Карма: +995/-46
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 2583
  • It's gonna be OK
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #2 : 19 Декабря 2008, 17:36:00 »

Альфред Бестер. Феномен исчезновения
в аттаче

[вкладення видалено користувачем]
"pluralitas non est ponenda sine necessitate". Occam's razor
..и динозааАААааВрррррррррРРРР!!!

Misato-chan

  • Cosplay-team
  • *******
  • Карма: +372/-1
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 600
  • happy ^__^
    • Просмотр профиля
    • литературная страничка
Хорошие рассказы
« Ответ #3 : 21 Декабря 2008, 13:01:44 »

Альфред Бестер. Феномен исчезновения
идейная штука.и  написана так, что оторваться невозможно))
Записан
Фея десу. фея и все тут!

Uksus

  • Глобальный мудератор
  • ******
  • Карма: +995/-46
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 2583
  • It's gonna be OK
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #4 : 11 Июля 2009, 01:31:10 »

По аналогии с "хорошими стихами".
Итак.

Я твоя протиотрута.
Сергій Жадан, збірка "Марадона"
Коли я з ними познайомився, між ними уже склалися певні стосунки, кожен із них оцінював їх по-різному: вона ставилася до цього як до романтичної пригоди, зберігаючи, як їй здавалось, дистанцію, а він намагався форсувати події, разом із тим не втрачаючи, як здавалось йому, рештки совісті. Одним словом, я так нічого і не зрозумів із того, що вони мені розповіли. В тій країні, де ми з ними познайомились, вони були емігрантами, її статус був значно кращий, а ось у нього були якісь трабли з візами і їх продовженням, кожен вирішував свої проблеми сам, аж доки вони не познайомились. Ну далі вже починається наша печальна історія. Деякий час вони обмінювались електорнними листами та іншим комунікаційним непотребством -- необов"язкові дзвінки, повідомлення, привіти через друзів, випадкові зустрічі на вулицях міста, з чого зазвичай і складаються згадані вище стосунки, чи те, що за стосунки видається. І ось раптом трапився гелуїн і всі біси повилазили із своїх нір і активізували і без того нездорову атмосферу старої-доброї Європи. Моїх нових знайомих вони активізували теж. На гелуїн я з ними і познайомився. Це була така строката галаслива компанія, яка рухалася старими вуличками, не зупиняючись на червоне світло і не оминаючи жодного бару. Потім був якийсь клуб, де крім нас святкували гелуїн лише якісь лесбійки, котрі, до речі, порівняно із моїми новими знайомими виглядали просто по-дитячому. Видно було, що гелуїн -- це не леcбійське свято. І вже десь поночі, коли всі біси і лесбійки міста  відтусувались і позалазили назад, кожен до свого приватного пекла, ми повернулись до мене додому, ніхто, ясна річ, зупинятись не хотів, гелуїн загрожував розтягнутись на найближчі кілька діб, і ось тоді, серед бурхливого п"яного угару (тут, очевидно, слід було би вжити слово "гармидер", але це був таки "угар"), він запропонував їй одружитись. А коли вона несподівано для нього (та й для мене теж) йому відмовила, він влаштував справжню істерику. Я ніколи не бачив, аби чоловіки так плакали. З нього витікали не просто сльози, з нього витікала його карма, він ридав і закликав її до совісті, як же так, кричав він, навіщо ж ти писала мені свої блядські електронні листи, навіщо телефонувала і передавала привіти, для чого ми випадково зустрічались на вулицях цього йобаного міста? Ми просто мусимо одружитись, повторював він, у нас просто немає інших варіантів. Але вона вперто не хотіла з ним одружуватись, у всякому разі -- не на гелуїн, і тоді він перестав плакати і сказав приблизно таке: ти мене зрадила, ти морочила мені голову, я зараз піду, і дуже прошу тебе -- не телефонуй мені більше. І не пиши. І загалом -- не трапляйся мені на вулиці. Ось це було здорово, це мені сподобалось. Перед цим він пару годин розповідав, як вони з братами з України бомблять місцеві банкомати, тому подібна розв"язка видалась мені досить-таки логічною. Потім він довго прощався, довго повторював, аби вона більше не телефонувала, і довго чекав у коридорі на ліфт. І ось поки він чекав, я бачив, як вона вагалася. Думаю, якби ліфт затримався ще на хвильку, вона таки вийшла би за нього заміж. Які пристрасті, думав я, це ж треба. Вже десь зранку чи навіть пізніше до мене дійшло, що чувак її просто розводив. Ну так, все просто -- у неї не було проблем із документами, у нього вони були, єдиним варіантом для нього було одружитись. І він це розумів. І вона це розуміла. Лише я думав, що справа в глеуїні. Але ж вона завагалась, хай лише на мить, але завагалась, я це точно бачив.

На їхній побутовій шизофренії, котру вони дещо пафосно називають пристрастю, можуть працювати атомні станції, ця чорна кров, що переливається у акваріумах їхніх сердець, щороку заливає собою набережні й пляжі, лишаючи на асфальті кольрові нафтові розводи. Закохані моєї країни добиваються одне одного своєю любов"ю, вони не здатні обмежитись любовними стосунками, їм і секс як такий нецікавий, під час сексу вони виривають одне одному язики і видавлюють очі, розрубують тіла коханих важкими різницькими сокирами, підливають отруту в спільний алкоголь, тому що померти вони мають лише разом, бо вони кохають одне одного і жити одне без одного просто не зможуть, тому їм простіше відразу перерізати одне одному горло бритвою, подарованою на день закоханих, і провадити далі свої розборки вже в пеклі, де їм ніхто не буде заважати. Їх завжди можна виокремити з будь-якого натовпу, з них іде густий дим їхнього шаленства, вони цілуються до крові й прокушують своїм партнерам сонні артерії, жінки носять в своїх торбинках сатанинські амулети, а чоловіки тижнями не вимивають із-під нігтів жіночу кров, і я говорю собі: о, так -- це мої співвітчизники, скільки я їх бачив, скільки спостерігав за ними, в їхньому житті ненависть так дивно межує з любов"ю, що я вже давно перестав для себе їх розрізняти, я нічого не знаю про політичні настрої чоловіків і жінок у моїй країні, я знаю лише про їхні депресії та приступи активності, тоді вони багато на що здатні, і я не заздрю тому, хто спробує ці депресії лікувати. Тому що вони зраджують одне одного від неможливості висловити свою ніжність і народжують дітей від неможливості вчасно спинитись, тому що вчасно спиняються ті, кому є що втрачати.

Найгірше те, що вони по-справжьному залежні одне від одного. Я пам"ятаю іншу історію про іншу прикольну пару, він перевозив через польський кордон наркотики, попросив її допомогти, вона погодилась, очевидно, це теж була пристрасть, бо як це інакше назвати, вона сховала все у своїй косметичці і спокійно перевезла, а він, щойно вони приїхали на місце, просто кинув її, себто, викинув разом із усіма її речами. Коли вона вже звалила і його почало ламати, він сказав собі приблизно таке: нічого, сказав він, нормально, я все розумію, у мене все є з собою. І почав шукати свої наркотики. В цей самий час вона перетинала польський кордон у зворотньому напрямку, ніжно притискаючи до грудей свою косметичку.
« Последнее редактирование: 13 Июля 2009, 00:07:32 от Шаннар »
Записан
"pluralitas non est ponenda sine necessitate". Occam's razor
..и динозааАААааВрррррррррРРРР!!!

587

  • * 23 *
  • *****
  • Карма: +2416/-112
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 10736
  • All your base are belong to us
    • Мой статус
    • Иконка твиттора
    • Просмотр профиля
    • Old homepage
Хорошие рассказы
« Ответ #5 : 09 Октября 2009, 12:20:39 »

=*=
Константин Юрьевич Бояндин

Папоротник

В детстве я знал всё. Как и все люди. Мир, само собой, был прекрасным и удивительным. В шкафу у меня жил добрый джинн, который часто рассказывал сказки, во сне катал меня на ковре-самолёте и прогонял буку — ну, того, который под кроватью.
Я знал всё, но меня зачем-то начали учить.
— Глупости это, — строго сказала воспитательница в дестком саду. Мы знали, что она — переодетая Баба-Яга, но никому не говорили. — Не бывает ковров-самолётов. Наука доказала. Вырастете — поймёте.
И я поверил. Я вообще с детства очень доверчивый.
Буки под кроватью не было. Была только пыль и старые игрушки. В шкафу тоже никого не оказалось, но я не успел огорчиться по-настоящему. Мне все говорили, что вырасту — всё узнаю, и я спешил вырасти.
— Забудьте всю глупость про привидения, всякие там гробы на колёсиках, — наставляли нас в школе. И я забыл. Я же доверчивый.
— Забудьте всё, чему вас учили в школе, — сказали мне в университете. И я снова забыл. Это входило в привычку.
Много кто ещё советовал что-то забыть. Постепенно я понял, что вырос, потому что ничего нового о мире уже не узнавал. Я понял, что во всём виноват сами-знаете-кто, что все бабы — сплетницы, что пиво с водкой не смешивают, и что сколько верёвочке не виться, а в ящик все сыграем.
Жизнь стала непереносимо скучной и беспросветной. Я знал, что чудес не бывает, что всяк сверчок живи на одну зарплату, что выше головы не прыгнуть, и много других бесполезных истин. Я забыл бы их, но, во-первых, я перестал доверять людям, а, во-вторых, некому было посоветовть.
Одно оставалось. Монетка, которую мне когда-то подарила бабушка. Бросишь в колодец, говорила она, и желание исполнится. Какая глупость. Не бывает никакого исполнения желаний.
Я бросил эту монетку нищему, потому что было модно давать милостыню. Ну, я и давал, как все.
И тут я понял, что нищий — на самом деле гуру. Он мне страшно понравился тем, что умел говорить без слов.
Он догнал меня у самой входной двери и похлопал по плечу. Я сразу понял, что он спрашивает, может ли он мне чем-то помочь.
Я ответил, что ничем, что я и так всё знаю. Он покачал головой и я понял, что он сокрушается, как всё запущено.
Я сказал, что он всё равно ничем не сможет мне помочь, и в ответ он огрел меня по лбу молитвенным посохом, ловко замаскированным под костыль.
И я всё вспомнил.
Я потёр ушибленное место, и гуру понял, что я его благодарю. Он улыбнулся и, ловко притворяясь хромым, пошёл своей дорогой.
Ну что вам сказать. Жизнь вновь стала прекрасной и удивительной. Окружающие считают, что я спятил после того удара. Дома у меня висят над двверями подковы, пентаграммы отпугивают вампиров и недобрых духов, я часто звоню в колокольчик, разговариваю с домовым и возношу хвалу духам-покровителям. Дела мои пошли на лад, хотя недоброжелатели утверждают, что я просто смазал чьи надо лапы.
Теперь и мой сын знает, что под кроватью есть бука, но бояться его не нужно. Бука терпеть не может кошек. Мой джинн теперь возит и его — на том же старом ковре-самолёте. Иногда мы летаем вместе.
Завтра я иду смотреть на цветущий папоротник. Можете не трясти учебником ботаники. Что вы можете мне доказать? Ведь вы просто не видели, как он цветёт.
Если увидите, то уже никогда не забудете. Точно говорю.
=*=

Источник: http://library.boyandin.ru/nous/short/paporotnik.html (via)
    nw: American Gods, Better Call Saul, Gintama
  • nr: Ajin, Канеман, Баркер «Сотканный мир»
  • ng: Magic: the Gathering, Shogi, Go/Baduk
Не согласен — возражай.
Возражаешь — предлагай.
Предлагаешь — делай!

RedRick

  • Старожил
  • ****
  • Карма: +155/-3
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 359
  • 0_o
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #6 : 13 Октября 2009, 01:28:42 »

Можливо хтось ще не читав, мені ж дуже сподобалось
Рей Бредбері
Волна выплеснула меня из мира, где птицы в небе, дети на  пляже,  моя мать на берегу. На какое-то мгновение  меня  охватило  зеленое  безмолвие. Потом все снова вернулось - небо, песок, дети. Я вышел из озера, меня ждал мир, в котором едва ли что-нибудь изменилось, пока меня не было. Я побежал по пляжу. Мама растерла меня полотенцем.
     - Стой и сохни, - сказала она.
     Я стоял и смотрел, как солнце сушит  капельки  воды  на  моих  руках. Вместо них появлялись пупырышки гусиной кожи.
     - Ой, - сказала мама. - Ветер поднялся. Ну-ка надень свитер.
     - Подожди, я посмотрю на гусиную кожу.
     - Гарольд! - прикрикнула мама.
     Я надел свитер и стал  смотреть  на  волны,  которые  накатывались  и падали на берег. Они падали очень ловко, с  какой-то  элегантностью;  даже пьяный не смог бы упасть на берег так изящно, как это делали волны.
     Стояли последние дни сентября, когда без всяких видимых причин  жизнь становится такой печальной. Пляж был почти пуст, и от  этого  казался  еще больше. Ребятишки вяло копошились с мячом. наверное, они тоже чувствовали, что пришла осень, и все кончилось.
     Ларьки, в которых летом продавали пирожки и сосиски, были закрыты,  и ветер разглаживал следы людей,  приходивших  сюда  в  июле  и  августе.  А сегодня здесь были только следы моих теннисных тапочек, да еще Дональда  и Арнольда Дэлуа.
     Песок заполнил дорожку, которая  вела  к  каруселям.  Лошади  стояли, укрытые брезентом, и вспоминали музыку, под которую они скакали в чудесные летние дни.  Все мои сверстники были уже в школе. Завтра в это время я буду сидеть в поезде далеко отсюда. Мы с мамой пришли на пляж. На прощание.
     - Мама, можно я немного побегаю по пляжу?
     - Ладно, согрейся. Но только не долго, и не бегай к воде.
     Я побежал, широко расставив руки, как крылья. Мама  исчезла  вдали  и скоро превратилась в маленькое пятнышко. Я был один.
     Человек в 12 лет не так уж часто остается один. Вокруг столько людей, которые всегда говорят как и что ты должен делать!  А  чтобы  оказаться  в одиночестве, нужно сломя голову бежать далеко-далеко по пустынному пляжу.
И чаще всего это бывает только в мечтах. Но  сейчас  я  был  один.  Совсем один!
     Я подбежал к воде и зашел в нее по пояс. Раньше,  когда  вокруг  были люди,  я  не  отваживался  оглянуться  кругом,  дойти  до   этого   места, всмотреться в дно и назвать одно имя. Но сейчас...
     Вода - как волшебник. Она разрезает все  пополам  и  растворяет  вашу нижнюю  часть,  как сахар.  Холодная  вода.  А  время  от   времени   она набрасывается на вас порывистым буруном волны.
     Я назвал ее имя. Я выкрикнул его  много  раз:  -  Талли!  Талли!  Эй,
Талли!
     Если вам 12, то на каждый свой зов вы ожидаете  услышать  отклик.  Вы чувствуете, что любое желание может исполнится. И порой вы, может быть,  и не очень далеки от истины.
     Я думал о том майском дне, когда  Талли,  улыбаясь,  шла  в  воду,  а солнце играло на ее худых плечиках.  Я  вспомнил,  какой  спокойной  вдруг стала гладь воды, как вскрикнула и побледнела мать Талли,  как  прыгнул  в
воду спасатель, и как Талли не вернулась...
     Спасатель хотел убедить ее выйти обратно, но она не послушалась.  Ему пришлось вернуться одному, и между пальцами у него торчали водоросли.
    А Талли ушла. Больше она не будет сидеть в нашем классе и не будет по вечерам приходить ко мне. Она ушла слишком далеко, и озеро не позволит  ей вернуться.
     И теперь, когда пришла осень,  небо  и  вода  стали  серыми,  а  пляж пустым, я пришел сюда в последний раз. Один. Я звал ее снова и снова:
     - Талли! Эй, Талли! Вернись!
     Мне было только 12. Но я знал, как я любил ее. Это  была  та  любовь, которая приходит раньше всяких понятий о теле и морали. Эта любовь так  же бескорыстна и так же реальна, как ветер, и озеро, и песок. Она включала  в себя и теплые дни На пляже, и стремительные школьные дни, и вечера,  когда мы возвращались из школы, и я нес ее портфель.
     - Талли!
     Я позвал ее в последний раз. Я дрожал, я  чувствовал,  что  мое  лицо стало мокрым и не понимал от  чего.  Волны  не  доставали  так  высоко.  Я выбежал на песок и долго смотрел  в  воду,  надеясь  увидеть  какой-нибудь таинственный знак, который подаст мне Талли. Затем я  встал  на  колени  и стал строить дворец из песка. Такой, как  мы,  бывало,  строили  с  Талли. Только на этот раз я построил половину дворца. Потом я поднялся и крикнул:
     - Талли! Если ты слышишь меня, приди и дострой его!
     Я медленно пошел к тому пятнышку, в которое  превратилась  моя  мать. Обернувшись через плечо, я увидел,  как  волны  захлестнули  мой  замок  и потащили за собой. В полной тишине я брел по берегу. Далеко, на  карусели, что-то заскрипело, но это был только ветер.


     На следующий день мы уехали на Запад. У поезда плохая память, он  все оставляет позади. Он забывает поля Иллинойса, реки детства, мосты,  озера, долины, коттеджи, горе и радость. Он оставляет их позади, и  они  исчезают за горизонтом...


     Мои кости вытянулись, обросли мясом. Я  сменил  свой  детский  ум  на взрослый, перешел из школы в  колледж.  Потом  появилась  эта  женщина  из Сакраменто. Мы познакомились, поженились. Мне было уже 22, и я совсем  уже забыл, на что похож  Восток.  Но  Маргарет  предложила  провести  там  наш медовый месяц.
     Как и память, поезд приходит и уходит. И он может вернуть вам все то, что вы оставили позади много лет назад.
     Лейк Блафф с населением 10000 жителей, показался нам за окном вагона. Я посмотрел на Маргарет - она была очаровательна в своем новом  платье.  Я взял ее за руку, и мы вышли на платформу. Носильщик выгрузил наши вещи.
     Мы остановились на 2 недели в небольшом отеле. Вставали поздно и  шли бродить по городу. Я вновь открывал для себя  кривые  улочки,  на  которых прошло мое детство. В городе я не встретил никого из знакомых.  Порой  мне попадались лица, напоминавшие мне кое-кого из друзей  детства,  но  я,  не останавливаясь, проходил мимо.  Я  собирал  в  душе  обрывки  памяти,  как собирают в кучу осенние листья, чтобы сжечь их.
     Все время мы были вдвоем с Маргарет. Это были счастливые дни. Я любил ее, по крайней мере, я так думал. Однажды мы пошли  на  пляж,  потому  что выдался хороший день. Это не был один из последних дней сезона, как тогда, 10 лет назад,  но  первые  признаки  осени  и  осеннего  опустошения,  уже коснулись пляжа. Народ  поредел,  несколько  ларьков  было  заколочено,  и холодный ветер уже начал напевать свои песни.
     Все здесь было по-прежнему. Я почти явственно увидел  маму,  сидевшую на песке в своей любимой позе, положив ногу на ногу  и  оперевшись  руками сзади. У меня снова возникло то неопределенное желание побыть одному, но я не мог себя заставить сказать об этом Маргарет. Я  только  держал  ее  под
руку и молчал.
     Было около четырех часов. Детей, в основном, уже увели домой, и  лишь несколько группок мужчин и женщин, несмотря на ветер, нежились под  лучами вечернего солнца.  К  берегу  причалила  лодка  со  спасательной  станции.
Плечистый спасатель вышел из нее, что-то держа в руках.
     Я замер, мне стало страшно. Мне было снова 12 лет, и я  был  отчаянно одинок. Я не видел Маргарет; я видел только  пляж  и  спасателя  с  серым, наверное, не очень тяжелым мешком в руках и почти таким же серым лицом.
     - Постой здесь, Маргарет, - сказал я.  Я  сам  не  знаю,  почему  это сказал.
     - Но что случилось?
     - Ничего. Просто постой здесь.
     Я медленно пошел по песку к  тому  месту,  где  стоял  спасатель.  Он посмотрел на меня.
     - Что это? - спросил я.
     Он ничего не ответил и положил мешок на песок. Из  него  с  журчанием побежали струйки воды, тут же затихая на пляже.
     - Что это? - настойчиво спросил я.
     - Странно, - задумчиво сказал спасатель.
     - Никогда о таком не слышал. Она же давно умерла.
     - Давно умерла?
     Он кивнул:
     - Лет десять назад. С 1933 года здесь никто из детей не тонул. А тех, кто утонул раньше, мы находили через несколько часов.  Всех,  кроме  одной девочки. Вот это тело; как оно могло пробыть в воде 10 лет?
     Я смотрел на серый мешок.
     - Откройте. - Я не знаю, почему сказал это. Ветер усилился.
     Спасатель топтался в нерешительности.
     - Да откройте же скорее, черт побери! - Закричал я.
     - Лучше бы не надо... - начал он. - Она была такой милашкой...
     Но увидев выражение моего лица,  он  наклонился  и,  развязав  мешок, откинул верхнюю часть. Этого было достаточно. Спасатель,  Маргарет  и  все люди на пляже исчезли. Осталось только небо, ветер, озеро, я  и  Талли.  Я что-то повторял снова и снова: ее  имя.  Спасатель  удивленно  смотрел  на
меня.
     - Где вы ее нашли? - спросил я.
     - Да вон там, на мели. Она так долго была в воде, а совсем как живая.
     - Да, - кивнул я. - Совсем, как живая.
     "Люди растут", - подумал я. А она не изменилась,  она  все  такая  же маленькая, все такая же юная. Смерть не дает человеку расти или  меняться. У нее все такие же золотые волосы. Она навсегда останется юной, и я всегда буду любить ее, только ее...
     Спасатель завязал мешок. Я отвернулся и медленно побрел  вдоль  воды. Вот и мель, у которой он нашел ее.
     И вдруг я замер. Там, где вода лизала песчаный берег,  стоял  дворец.
Он был построен наполовину. Точно также, как когда-то мы строили с  Талли: наполовину она, наполовину я. Я  наклонился  и  увидел  цепочку  маленьких следов, выходящих из озера и возвращающихся обратно в воду.  Тогда  я  все понял.
     - Я помогу тебе закончить, - сказал я.
     Я медленно достроил дворец, потом поднялся и, не оборачиваясь, побрел прочь. Я не хотел верить, что он разрушится в волнах, как  рушится  все  в этой жизни. Я медленно шел по пляжу туда, где, улыбаясь, ждала меня  чужая женщина, по имени Маргарет.

« Последнее редактирование: 13 Октября 2009, 01:37:59 от RedRick »

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1255
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #7 : 13 Октября 2009, 20:22:59 »

     

   - Отец  дьякон,  полно  тебе  свечи  жечь,  не  напасешься,  -  сказала
дьяконица. - Время вставать.
   Эта  маленькая,  худенькая,  желтолицая  женщина,  бывшая   епархиалка,
обращалась со своим  мужем  чрезвычайно  строго.  Когда  она  была  еще  в
институте, там господствовало мнение, что мужчины - подлецы,  обманщики  и
тираны, с которыми надо быть жестокими. Но протодьякон  вовсе  не  казался
тираном. Он совершенно искренно боялся своей немного  истеричной,  немного
припадочной  дьяконицы.  Детей  у  них  не   было,   дьяконица   оказалась
бесплодной. В дьяконе же было около девяти с половиной пудов чистого веса,
грудная клетка - точно корпус автомобиля, страшный голос, и  при  этом  та
нежная снисходительность, которая свойственна только  чрезвычайно  сильным
людям по отношению к слабым.
   Приходилось протодьякону очень долго устраивать голос.  Это  противное,
мучительно-длительное занятие, конечно, знакомо всем, кому случалось  петь
публично: смазывать горло, полоскать его раствором борной кислоты,  дышать
паром. Еще лежа в постели, отец Олимпий пробовал голос.
   -  Via...  кмм!..  Via-a-a!..  Аллилуйя,  аллилуйя...  Обаче...  кмм!..
Ма-ма... Мам-ма...
   "Не звучит голос", - подумал он.
   - Вла-ды-ко-бла-го-сло-ви-и-и... Км...
   Совершенно так же, как знаменитые певцы, он был подвержен мнительности.
Известно, что актеры бледнеют и крестятся перед  выходом  на  сцепу.  Отец
Олимпий, вступая в храм, крестился по чипу и по обычаю. Но нередко,  творя
крестное знамение, он также бледнел от волнения и думал: "Ах, не сорваться
бы!" Однако только один он во всем городе, а может быть, и во всей России,
мог бы заставить в тоне ре-фис-ля звучать старинный, темный, с  золотом  и
мозаичными травками старинный собор. Он один умел наполнить  своим  мощным
звериным голосом все закоулки старого здания и заставить дрожать и звенеть
в тон хрустальные стекляшки на паникадилах.
   Жеманная кислая дьяконица принесла ему жидкого чаю  с  лимоном  и,  как
всегда по воскресеньям, стакан водки. Олимпий еще раз попробовал голос:
   - Ми... ми... фа... Ми-ро-но-сицы... Эй, мать, - крикнул  он  в  другую
комнату дьяконице, - дай мне ре на фисгармонии.
   Жена протянула длинную, унылую ноту.
   - Км... км... колеснице-гонителю фараону... Нет, конечно,  спал  голос.
Да и черт подсунул мне этого писателя, как его?
   Отец Олимпий был большой любитель чтения, читал много и без разбора,  а
фамилиями авторов редко интересовался. Семинарское образование, основанное
главным образом на зубрежке, на читке "устава", на необходимых цитатах  из
отцов церкви, развило его память  до  необыкновенных  размеров.  Для  того
чтобы   заучить    наизусть    целую    страницу    из    таких    сложных
писателей-казуистов,   как   Блаженный   Августин,   Тертуллиан,    Ориген
Адамантовый, Василий Великий и Иоанн Златоуст, ему достаточно было  только
пробежать глазами строки, чтобы их запомнить наизусть. Книгами снабжал его
студент из Вифанской академии Смирнов, и  как  раз  перед  этой  ночью  он
принес ему прелестную повесть о том, как на Кавказе жили солдаты,  казаки,
чеченцы, как убивали друг  друга,  пили  вино,  женились  и  охотились  на
зверей.
   Это чтение взбудоражило стихийную протодьяконскую душу. Три раза подряд
прочитал он повесть и часто во время чтения плакал и смеялся от  восторга,
сжимал кулаки и ворочался с боку на бок  своим  огромным  телом.  Конечно,
лучше бы ему было быть охотником, воином, рыболовом, пахарем, а  вовсе  не
духовным лицом.
   В собор он всегда приходил немного позднее, чем полагалось. Так же, как
знаменитый баритон в театр. Проходя в южные двери алтаря, он  в  последний
раз, откашливаясь, попробовал голос. "Км, км... звучит в ре, - подумал он.
- А этот подлец непременно задаст в до-диез. Все равно я переведу  хор  на
свой тон".
   В нем проснулась настоящая  гордость  любимца  публики,  баловня  всего
города,  на  которого  даже  мальчишки  собирались  глазеть  с  таким   же
благоговением, с каким они смотрят в раскрытую пасть  медного  геликона  в
военном оркестре на бульваре.
   Вошел архиепископ и торжественно был водворен на свое  место.  Митра  у
него была надета немного на левый бок. Два иподиакона стояли  по  бокам  с
кадилами и в такт бряцали ими.  Священство  в  светлых  праздничных  ризах
окружало архиерейское  место.  Два  священника  вынесли  из  алтаря  иконы
спасителя и богородицы и положили их на аналой.
   Собор был на южный образец, и в нем,  наподобие  католических  церквей,
была устроена дубовая  резная  кафедра,  прилепившаяся  в  углу  храма,  с
винтовым ходом вверх.
   Медленно, ощупывая ступеньку за  ступенькой  и  бережно  трогая  руками
дубовые поручни - он всегда боялся,  как  бы  не  сломать  чего-нибудь  по
нечаянности, - поднялся протодьякон на  кафедру,  откашлялся,  потянул  из
носа в рот, плюнул через барьер, ущипнул камертон, перешел от до  к  ре  и
начал:
   - Благослови, преосвященнейший владыко.
   "Нет, подлец регент, -  подумал  он,  -  ты  при  владыке  не  посмеешь
перевести мне тон". С удовольствием он в эту минуту почувствовал, что  его
голос звучит гораздо лучше, чем обыкновенно, переходит свободно из тона  в
тон и сотрясает мягкими глубокими вздохами весь воздух собора.
   Шел чин православия в первую неделю великого поста. Пока  отцу  Олимпию
было немного работы. Чтец бубнил неразборчиво псалмы, гнусавил  дьякон  из
академиков - будущий профессор гомилетики.
   Протодьякон время от времени рычал:  "Воимем"...  "Господу  помолимся".
Стоял он на своем возвышении огромный, в  золотом,  парчовом,  негнувшемся
стихаре, с черными с сединой волосами, похожими на львиную гриву, и  время
от времени постоянно пробовал голос. Церковь  была  вся  набита  какими-то
слезливыми старушонками и седобородыми толстопузыми  старичками,  похожими
не то на рыбных торговцев, не то на ростовщиков.
   "Странно, - вдруг подумал Олимпий, - отчего это  у  всех  женщин  лица,
если глядеть в профиль, похожи  либо  на  рыбью  морду,  либо  на  куриную
голову... Вот и дьяконица тоже..."
   Однако профессиональная привычка заставляла его все  время  следить  за
службой по требнику XVII столетия. Псаломщик  кончил  молитву:  "Всевышний
боже, владыко и создателю всея твари". Наконец - аминь.
   Началось утверждение православия.
   "Кто бог великий, яко бог наш; ты еси бог, творяй чудеса един".
   Распев был крюковой, не особенно ясный. Вообще  последование  в  неделю
православия и чин анафематствования можно  видоизменять  как  угодно.  Уже
того достаточно, что святая церковь знает анафематствования, написанные по
специальным поводам: проклятие Ивашке Мазепе,  Стеньке  Разину,  еретикам:
Арию, иконоборцам, протопопу Аввакуму и так далее и так далее.
   Но с протодьяконом случилось сегодня что-то странное, чего  с  ним  еще
никогда не бывало. Правда, его немного развезло от той водки, которую  ему
утром поднесла жена.
   Почему-то его мысли никак не могли отвязаться от той  повести,  которую
он читал в прошедшую ночь, и постоянно в его уме, с необычайной  яркостью,
всплывали простые,  прелестные  и  бесконечно  увлекательные  образы.  Но,
безошибочно следуя привычке, он уже окончил символ веры, сказал "аминь"  и
по древнему ключевому распеву возгласил: "Сия вера апостольская, сия  вера
отеческая, сия вера православная, сия вера вселенную утверди".
   Архиепископ был большой формалист, педант и капризник.  Он  никогда  не
позволял пропускать ни одного текста ни из  канона  преблаженного  отца  и
пастыря Андрея Критского, ни из чина погребения, ни  из  других  служб.  И
отец Олимпий, равнодушно сотрясая своим львиным ревом  собор  и  заставляя
тонким  дребезжащим  звуком  звенеть  стеклышки   на   люстрах,   проклял,
анафемствовал и отлучил от церкви:  иконоборцев,  всех  древних  еретиков,
начиная  с  Ария,   всех   держащихся   учения   Итала,   немонаха   Нила,
Константина-Булгариса и Ириника, Варлаама и Акиндина,  Геронтия  и  Исаака
Аргира, проклял обидящих  церковь,  магометан,  богомолов,  жидовствующих,
проклял хулящих  праздник  благовещения,  корчемников,  обижающих  вдов  и
сирот, русских раскольников, бунтовщиков и изменников:  Гришку  Отрепьева,
Тимошку Акундинова, Стеньку Разина, Ивашку  Мазепу,  Емельку  Пугачева,  а
также всех принимающих учение, противное православной вере.
   Потом  пошли  проклятия   категорические:   не   приемлющим   благодати
искупления, отмещущим все таинства святые, отвергающим соборы святых отцов
и их предания.
   "Помышляющим, яко православнии государи возводятся на  престолы  не  по
особливому от них божию благоволению, и при  помазаний  дарования  святаго
духа к прохождению великого сего  звания  в  них  не  изливаются,  и  тако
дерзающим противу их на бунт и измену. Ругающим и хулящим святые иконы". И
на  каждый  его  возглас  хор  уныло  отвечал  ему   нежными,   стонущими,
ангельскими голосами: "Анафема".
   Давно в толпе истерически всхлипывали женщины.
   Протодьякон подходил уже к концу,  как  к  нему  на  кафедру  взобрался
псаломщик  с  краткой  запиской  от  отца  протоиерея:   по   распоряжению
преосвященнейшего владыки  анафемствовать  болярина  Льва  Толстого.  "См.
требник, гл. л.", - было приписано в записке.
   От долгого чтения у отца Олимпия уже болело горло. Однако он откашлялся
и опять  начал:  "Благослови,  преосвященнейший  владыко".  Скорее  он  не
расслышал, а угадал слабое бормотание старенького архиерея:
   "Протодиаконство твое да благословит господь  бог  наш,  анафемствовати
богохульника и отступника  от  веры  Христовой,  блядословно  отвергающего
святые тайны господни болярина Льва Толстого.  Во  имя  отца,  и  сына,  и
святаго духа".
   И вдруг Олимпий почувствовал, что волосы у него на голове топорщатся  в
разные стороны и стали тяжелыми и жесткими, точно из стальной проволоки. И
в тот  же  момент  с  необыкновенной  ясностью  всплыли  прекрасные  слова
вчерашней повести:
   "...Очнувшись, Ерошка поднял голову и начал пристально всматриваться  в
ночных бабочек, которые вились над колыхавшимся огнем свечи и  попадали  в
него.
   - Дура, дура!  -  заговорил  он.  -  Куда  летишь?  Дура!  Дура!  -  Он
приподнялся и своими толстыми пальцами стал отгонять бабочек.
   - Сгоришь, дурочка, вот сюда  лети,  места  много,  -  приговаривал  он
нежным голосом, стараясь своими толстыми пальцами  учтиво  поймать  ее  за
крылышки и выпустить. - Сама себя губишь, а я тебя жалею".
   "Боже мой, кого это я проклинаю? - думал в ужасе дьякон. - Неужели его?
Ведь я же всю ночь проплакал от радости, от умиления, от нежности".
   Но, покорный тысячелетней привычке, он ронял ужасные, потрясающие слова
проклятия, и они падали в толпу, точно удары огромного медного колокола...
   ...Бывший поп Никита и чернцы Сергий, Савватий да Савватий же,  Дорофей
и Гавриил... святые церковные таинства хулят,  а  покаяться  и  покориться
истинной церкви не  хощут;  все  за  такое  богопротивное  дело  да  будут
прокляти...
   Он подождал немного, пока в воздухе не устоится его  голос.  Теперь  он
был красен и весь в поту. По обеим сторонам горла у него вздулись артерии,
каждая в палец толщиной.
   "А то раз сидел на воде, смотрю - зыбка  сверху  плывет.  Вовсе  целая,
только край отломан. То-то мысли пришли. Чьи такая зыбка?  Должно,  думаю,
ваши черти солдаты в аул пришли, чеченок побрали, ребеночка убил  какой-то
черт: взял за ножки да об угол! Разве не делают так-то?  Эх,  души  нет  в
людях! И такие мысли пришли, жалко стало.  Думаю:  зыбку  бросили  и  бабу
угнали, дом сожгли, а джигит взял ружье, на нашу сторону пошел грабить".
   ...Хотя искусити дух господень по Симону волхву и по Ананию и  Сапфире,
яко пес возвращаяся на свои блевотины, да будут дни  его  мали  и  зли,  и
молитва его да будет в грех, и диавол да станет в десных его и  да  изыдет
осужден, в роде едином да погибнет имя  его,  и  да  истребится  от  земли
память его... И да  приидет  проклятство  и  анафема  не  точию  сугубо  и
трегубо,  но  многогубо...  Да  будут  ему  каиново   трясение,   гиезиево
прокажение, иудино удавление, Симона волхва погибель, ариево  тресновение,
Анании  и  Сапфири  внезапное   издохновение...   да   будет   отлучен   и
анафемствован и по смерти не прощен, и тело его да не рассыплется и  земля
его да не приимет, и да будет часть его в геенне  вечной,  и  мучен  будет
день и нощь...
   Но четкая память все дальше и дальше подсказывала ему прекрасные слова:
   "Все бог сделал на радость человеку. Ни в чем греха нет. Хоть  с  зверя
пример возьми. Он и в татарском камыше живет и в нашем живет. Куда придет,
там и дом. Что бог дал, то и лопает. А наши  говорят,  что  за  это  будем
сковороды лизать. Я так думаю, что все одна фальшь".
   Протодьякон вдруг остановился и с треском  захлопнул  древний  требник.
Там дальше шли еще более  ужасные  слова  проклятий,  те  слова,  которые,
наряду с чином исповедания мирских человек, мог выдумать только  узкий  ум
иноков первых веков христианства.
   Лицо его стало синим, почти  черным,  пальцы  судорожно  схватились  за
перила кафедры. На один момент ему казалось, что он упадет в  обморок.  Но
он справился. И, напрягая всю мощь  своего  громадного  голоса,  он  начал
торжественно:
   - Земной нашей  радости,  украшению  и  цвету  жизни,  воистину  Христа
соратнику и слуге, болярину Льву...
   Он замолчал на секунду. А в переполненной народом церкви в это время не
раздавалось ни кашля, ни шепота, ни шарканья ног. Был тот  ужасный  момент
тишины,  когда  многосотенная  толпа  молчит,   подчиняясь   одной   воле,
охваченная одним чувством. И вот глаза протодьякона наполнились слезами  и
сразу покраснели, и лицо его на момент  сделалось  столь  прекрасным,  как
прекрасным может быть человеческое лицо в экстазе вдохновения. Он еще  раз
откашлянулся, попробовал мысленно переход в два полутона и вдруг, наполнив
своим сверхъестественным голосом громадный собор, заревел:
   - ...Многая ле-е-е-та-а-а-а.
   И вместо того чтобы по обряду анафемствования опустить свечу  вниз,  он
высоко поднял ее вверх.
   Теперь  напрасно  регент  шипел  на  своих  мальчуганов,   колотил   их
камертоном по головам, зажимал им рты. Радостно,  точно  серебряные  звуки
архангельских труб, они кричали на всю церковь:  "Многая,  многая,  многая
лета".
   На кафедру  к  отцу  Олимпию  уже  взобрались:  отец  настоятель,  отец
благочинный, консисторский чиновник, псаломщик и встревоженная дьяконица.
   - Оставьте меня... Оставьте в покое,  -  сказал  отец  Олимпий  гневным
свистящим шепотом и пренебрежительно отстранил рукой отца благочинного.  -
Я сорвал себе голос, но это во славу божию и его... Отойдите!
   Он снял в алтаре свои парчовые одежды, с умилением поцеловал, прощаясь,
орарь, перекрестился на запрестольный  образ  и  сошел  в  храм.  Он  шел,
возвышаясь целой головой над народом, большой, величественный и печальный,
и люди невольно, со странной  боязнью,  расступались  перед  ним,  образуя
широкую дорогу. Точно каменный, прошел он мимо архиерейского  места,  даже
не покосившись туда взглядом, и вышел на паперть.
   Только в церковном сквере догнала его маленькая дьяконица  и,  плача  и
дергая его за рукав рясы, залепетала:
   - Что же ты это наделал, дурак окаянный!..  Наглотался  с  утра  водки,
нечестивый пьяница. Ведь еще счастье будет, если тебя только  в  монастырь
упекут, нужники чистить, бугай ты черкасский. Сколько  мне  порогов  обить
теперь из-за тебя, ирода, придется. Убоище глупое! Заел мою жизнь!
   - Все равно, -  прошипел,  глядя  в  землю,  дьякон.  -  Пойду  кирпичи
грузить, в стрелочники пойду, в катали, в дворники, а сан все равно  сложу
с себя. Завтра же. Не  хочу  больше.  Не  желаю.  Душа  не  терпит.  Верую
истинно, по символу веры, во Христа и в апостольскую церковь. Но злобы  не
приемлю. "Все бог  сделал  на  радость  человеку",  -  вдруг  произнес  он
знакомые прекрасные слова.
   - Дурак ты! Верзило! - закричала дьяконица. - Скажите - на  радость!  Я
тебя в сумасшедший дом засажу, порадуешься там!.. Я пойду  к  губернатору,
до самого царя дойду... Допился до белой горячки, бревно дубовое.
   Тогда отец Олимпий остановился, повернулся к ней  и,  расширяя  большие
воловьи гневные глаза, произнес тяжело и сурово:
   - Ну?!
   И дьяконица впервые  робко  замолкла,  отошла  от  мужа,  закрыла  лицо
носовым платком и заплакала.
   А он пошел дальше, необъятно огромный,  черный  и  величественный,  как
монумент.[\cut]
это ты - я, только наоборот

587

  • * 23 *
  • *****
  • Карма: +2416/-112
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 10736
  • All your base are belong to us
    • Мой статус
    • Иконка твиттора
    • Просмотр профиля
    • Old homepage
Хорошие рассказы
« Ответ #8 : 20 Ноября 2009, 18:16:48 »

Гхм, сходу не нашёл ни самого этого рассказа, ни ссылок на него, посему исправляюсь (с мелкими типографическими правками):

=*=
lj://karma_amrak @ 2006-05-29 23:01:00

Про жизнь

Мне хочется верить, что Создатель из всех своих созданий предпочитает тех, кто стал свободным.
Амин Малуф «Странствия Балтсара»


— Как это — не было? — спросила я внезапно севшим голосом, — Совсем, что ли? Да у вас ошибка тут, в картотеке, посмотрите лучше!!
— Никак нет, — пожилой Ангел улыбнулся снисходительно и поправил очки в круглой оправе, — У нас тут всё записано, всё учтено, опять же, всё под строгим оком Сами Знаете Кого. У нас за должностное преступление знаете что? — физиономия Ангела посуровела, — Про Люцифера слыхали? То-то. Моргнуть не успел — скинули. «Оши-и-ибка». Скажете тоже…

— Минуточку, — я попыталась взять себя в руки, — Посмотрите, пожалуйста, сюда.

Ангел благожелательно воззрился на меня поверх очков.
— И? — спросил он после секундного молчания.
— Меня, может, и нет. Но кто-то же есть? — я осторожно пошевелила кисельной субстанцией, которая теперь заменяла мне привычный земной организм. Субстанция заволновалась и пошла радужными пятнами.

— Кто-то, безусловно, есть. Но никак не NN, каковой вы изволили представиться., — Ангел тяжело вздохнул и потер лоб, — Я таких как вы перевидал — не сосчитать. И почему-то в большинстве своём — дамы. Ну, да ладно. Давайте проверять, барышня. По пунктам. С самого начала. Так?

— Давайте, — сказала я, решительно повиснув у него над плечом и изготовясь биться до последнего.
— Нуте-с, вот она, биография мадам N, — Ангел вытащил из-под стола здоровенный талмуд и сдул с него пыль, — Ab ovo, дорогая, что называется, от яйца, — он послюнявил палец и зашуршал тонкими папиросными страницами, — Ну, это все мелочи … подгузники… капризы детские… глупости всякие… личность ещё не сформирована… характер не проявлен, все черновики… ну, детство и вовсе опустим, берём сознательную жизнь… а, вот! — он торжествующе поднял палец, — у вас был роман в конце десятого класса!

— Ах, какая странность, — не удержалась я, — Чтоб в шестнадцать лет — и вдруг роман!

— А вы не иронизируйте, фрейляйн, — Ангел сделал строгое лицо, — Роман развивался бурно и довольно счастливо, пока не встряла ваша подруга. И мальчика у вас, будем уж откровенны, прямо из-под носа увела. То есть не у вас, — вдруг спохватился ангел и покраснел, — а у мадмуазель NN…

— Ну, и чего? — спросила я подозрительно, — Со всеми бывает. Это что, какой-то смертный грех, который в Библию забыли записать? Мол, не отдавай ни парня своего, ни осла, ни вола…

При слове «Библия» ангел поморщился.
— При чем тут грех, ради Бога! Достали уже со своими грехами… Следите за мыслью. Как в этой ситуации ведёт себя наша N?

— Как дура себя ведёт, — мрачно сказала я, смутно припоминая этот несчастный роман «па-де-труа», — Делает вид, что ничего не произошло, шляется с ними везде, мирит их, если поссорятся…

— Вооот, — наставительно протянул Ангел, — А теперь внимательно — на меня смотреть! — как бы поступили вы, если бы жили?

— Убила бы, — слово вылетело из меня раньше, чем я успела сообразить, что говорю.

— Именно! — Ангел даже подпрыгнул на стуле, — именно! Убить бы не убили, конечно, но послали бы на три весёлых буквы — это точно. А теперь вспомните — сколько таких «романов» было в жизни у нашей мадмуазель?

— Штук пять, — вспомнила я, и мне вдруг стало паршиво.

— И все с тем же результатом, заметьте. Идём дальше. Мадмуазель попыталась поступить в университет и провалилась. Сколько не добрала?

— Полтора балла, — мне захотелось плакать.

— И зачем-то несёт документы в пединститут. Там её балл — проходной. Она поступает в этот институт. А вы? Чего в этот момент хотели вы?

— Поступать в универ до последнего, пока не поступлю, — уже едва слышно прошептала я, — Но вы и меня поймите тоже, мама так плакала, просила, боялась, что за этот год я загуляю или ещё что, ну, и мне вдруг стало всё равно…

— Милая моя, — ангел посмотрел на меня сочувственно, — нам здесь до лампочки, кто там у вас плакал и по какому поводу. Нас факты интересуют, самая упрямая вещь в мире. А факты у нас что-то совсем неприглядны. Зачем вы — нет, вот серьёзно! — зачем тогда замуж вышли? В смысле — наша NN? Да ещё и венчалась, между прочим! Она, стало быть, венчалась, а вы в это время о чём думали?!

Я молчала. Я прекрасно помнила, о чём тогда думала в душной сусальной церкви, держа в потном кулачке свечу. О том, что любовь любовью, но вся эта бодяга ненадолго, что я, может быть, пару лет протяну, не больше, а там натура моя блядская всё равно перевесит, и тогда уж ты прости меня, Господи, если ты есть…

— Вот то-то, — Ангел покачал головой и перевернул страницу, — да тут у вас на каждом шагу сплошные провалы! Девочка, моя, ну, нельзя же так! В тридцать лет так хотели татуировку сделать — почему не сделали?

— Ну-у-у… — озадачилась я, — Не помню уже.

— А я вам подскажу, — Ангел нехорошо усмехнулся, — Тогдашний ваш возлюбленный был против. Примитивные, говорил, племена, да и задница с годами обвиснет. Так?

— Вам виднее, — насупилась я, хотя что-то такое было когда-то, точно же было…

— Мне-то виднее, конечно… Задница-то ваша была, а не любовника?! Хорошо, едем дальше.
Вот тут написано — тридцать пять лет, домохозяйка, проще говоря — безработная, из увлечений — разве что кулинария. Милая такая картинка получается. Вышивания гладью только не хватает. Ну, вспоминайте, вспоминайте, чего на самом деле-то хотели?!

— Вспомнила. Стрелять хотела.
— В кого стрелять?! — изумился ангел и покосился в книгу.
— В бегущую мишень. Ну, или в стационарную, без разницы, — плакать я, как выяснилось, теперь не могла, зато туманное моё тело утратило свою радужность и пошло густыми серыми волнами, — Стендовой стрельбой хотела заниматься. Петь ещё хотела. Давно это было…

— Подтверждаю, — Ангел ткнул пальцем в талмуд — Вы, дорогая моя, имели ко всему этому довольно приличные способности. Богом, между прочим, данные. От рождения! Куда дели всё это? Где, я вас спрашиваю, дивиденды?!

— Я не знала, что должна… — прошелестела я в ответ.

— Врете, прекрасно знали — Ангел снял очки, устало прищурился и потер переносицу, — Что ж вы все врёте-то, вот напасть какая… Ладно, мадам, давайте заканчивать. Приступим к вашему распределению.

Он достал большой бланк, расправил его поверх моей биографии и начал что-то строчить.

— Как вы все не понимаете, — в голосе Ангела слышалось отчаяние, — нельзя, ну, нельзя предавать себя на каждом шагу, эдак и умереть можно раньше смерти! А это, между прочим, и есть тот самый «грех», которого вы все так боитесь!… Всё думаете — и так сойдёт… Шутка ли — каждая третья душа не свою жизнь проживает! Ведь это страшная статистика! И у всех какие-то идиотские оправдания — то мама плакала, то папа сердился, то муж был против, то дождь в тот день пошёл не вовремя, то — вообще смех! — денег не было. Хомо сапиенсы, называется, эректусы… Ну, всё, готово, — Ангел раздраженно откинул перо, — попрошу встать для оглашения приговора. Передо мной встать, в смысле.

Я перелетела через стол и замерла прямо перед ангелом, всем своим видом выражая вину и раскаяние. Чёрт его знает, может, сработает.

— Неидентифицированная Душа по обвинению в непрожитой жизни признаётся виновной, — Ангел посмотрел на меня с суровой жалостью, — Смягчающих обстоятельств, таких, как а) не ведала, что творила б) была физически не в состоянии реализовать или в) не верила в существование высшего разума — не выявлено. Назначается наказание в виде проживания одной и той же жизни до обнаружения себя настоящей. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Подсудимая! Вам понятен приговор?

— Нет, — я жалобно заморгала, — Это в ад, что ли?

— Ну, ада вы не заработали, детка, — усмехнулся ангел, — да и вакансий там…, — он безнадежно махнул рукой, — Пойдёте в чистилище, будете проживать смоделированные ситуации, пока суд не признает вас прожившей свою жизнь. Ну, а уж будете вы там страдать или нет — это мы, извините, не в курсе, — и Ангел протянул исписанный жёлтый бланк, — Теперь всё ясно?

— Более-менее, — я кивнула растерянно, — И куда мне теперь?

— Момент, — сказал Ангел и щелкнул пальцами. Что-то звякнуло, грохнуло и в глазах у меня потемнело…


— … одну меня не отпустят, а с тобой запросто, — услышала я знакомый голос, — И Серёжка говорит — пусть она тебя отмажет на два дня, ну, Олечка, ну, милая, ты ведь поможешь, правда? Мы тебе и палатку отдельную возьмем, и вообще клёво будет, представляешь, целых две ночи, костер, речка и мы втроём?

…Это был мой школьный двор, май уже и не помню какого года, пыльный душный вечер. И Ленка, красавица, с кукольным личиком и фигурой от Сандро Ботичелли — моя подружка — как всегда беззаботно щебетала мне в ухо, не замечая, как ненависть и боль медленно скручивают меня винтом, мешая дышать. Такое знакомое, такое родное-привычное ощущение… Я ведь хорошая девочка, я перетерплю всё это, я буду вести себя прилично, я хорошая, хорошая, хоро…

— А пошла ты на хуй, — сказала я нежно, с садистским удовольствием наблюдая, как округляются её фарфоровые глазки, и, чувствуя некоторую незавершенность сцены, добавила — Оба пошли к ебене матери.
…Когда разгневанный стук Ленкиных каблучков затих где-то за поворотом, я прислушалась к звенящей пустоте вокруг, и поняла, что вот прямо сейчас я, наконец, глубоко, неприлично и ненаказуемо счастлива
=*=

Источник: http://karma-amrak.livejournal.com/39181.html
« Последнее редактирование: 07 Января 2010, 02:23:08 от Шаннар »
Записан
    nw: American Gods, Better Call Saul, Gintama
  • nr: Ajin, Канеман, Баркер «Сотканный мир»
  • ng: Magic: the Gathering, Shogi, Go/Baduk
Не согласен — возражай.
Возражаешь — предлагай.
Предлагаешь — делай!

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1255
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #9 : 20 Ноября 2009, 23:34:37 »

     



   1

   Была осенняя полночь. В Нанкине в доме на улице Циванцзе сидела бледная
девушка-китаянка и, облокотившись на старенький стол, со  скучающим  видом
грызла арбузные семечки, которые брала с лакированного подносика.
   Лампа на столе светила слабо. Ее свет  не  столько  рассеивал  темноту,
сколько усугублял унылый вид комнаты. В углу у стены с ободранными  обоями
свешивался пыльный полог  над  тростниковой  кроватью,  небрежно  накрытой
шерстяным одеялом. По другую сторону стола  стоял,  как  будто  позабытый,
старенький стул. Кроме этих вещей, самый внимательный взгляд не  обнаружил
бы ничего, что могло бы служить украшением комнаты.
   Но время от времени девушка переставала грызть семечки и, подняв  ясные
глаза, пристально смотрела на противоположную стену:  в  самом  деле,  там
прямо перед ней на крючке скромно висело маленькое бронзовое  распятие.  А
на нем смутной  тенью  вырисовывался  полустертый  незатейливый  барельеф,
изображавший распятого Христа с высоко  раскинутыми  руками.  Каждый  раз,
когда девушка смотрела на  этого  Иисуса,  выражение  грусти  за  длинными
ресницами на мгновенье исчезало, и вместо него в ее глазах  загорался  луч
наивной  надежды.  Но  девушка  сейчас  же  отводила  взгляд,  каждый  раз
вздыхала, устало поводила плечами, покрытыми кофтой из  черного  шелка,  и
снова принималась грызть арбузные семечки.
   Девушку звали Сун Цзинь-хуа,  это  была  пятнадцатилетняя  проститутка,
которая, чтобы свести концы с концами, по ночам принимала в  этой  комнате
гостей.  Среди  многочисленных  проституток  Циньвая   девушек   с   такой
наружностью, как у нее, безусловно, было много. Но чтобы нашлась другая  с
нравом столь же нежным, как у Цзинь-хуа, во  всяком  случае,  сомнительно.
Она, - в отличие от своих товарок, других продажных женщин, -  не  лживая,
не  взбалмошная,  с  веселой  улыбкой  развлекала  гостей,   каждую   ночь
посещавших ее угрюмую комнату. И если их плата изредка оказывалась  больше
условленной, она радовалась,  что  может  угостить  отца  -  единственного
близкого ей человека - лишней чашечкой его любимого сакэ.
   Такое поведение  Цзинь-хуа,  конечно,  объяснялось  ее  характером.  Но
имелась еще и другая причина,  а  именно:  она  с  детства  придерживалась
католической  веры,  в  которой  ее  воспитала  покойная   мать,   о   чем
свидетельствовало висевшее на стене распятие.
   Кстати сказать, как-то раз  у  Цзинь-хуа  из  любопытства  провел  ночь
молодой  японский  турист,  приехавший  весной   этого   года   посмотреть
шанхайские скачки и заодно полюбоваться видами Южного Китая. С  сигарой  в
зубах, в  европейском  костюме,  он  беспечно  обнимал  маленькую  фигурку
Цзинь-хуа, сидевшую у него на коленях, и, случайно заметив крест на стене,
недоверчиво спросил на ломаном китайском языке:
   - Ты что, христианка?
   - Да, меня крестили пяти лет.
   - А занимаешься таким ремеслом?
   В его голосе слышалась насмешка. Но Цзинь-хуа, положив к нему  на  руку
головку  с  иссиня-черными  волосами,  улыбнулась,  как  всегда,   светлой
улыбкой, обнажавшей ее мелкие, ровные зубки.
   - Ведь если б я не занималась этим ремеслом, и отец и я, мы оба  умерли
бы с голоду.
   - А твой отец - старик?
   - Да... он уже с трудом держится на ногах.
   - Однако... Разве ты не думаешь о том, что если будешь заниматься таким
ремеслом, то не попадешь на небо?
   - Нет. - Мельком взглянув на распятие, Цзиньхуа задумчиво произнесла: -
Я думаю, что господин Христос на небе сам, наверное, понимает, что у  меня
на сердце. Иначе господин Христос был бы  все  равно  что  полицейский  из
участка в Яоцзякао.
   Молодой японский турист  улыбнулся.  Он  пошарил  в  карманах  пиджака,
вытащил пару нефритовых сережек и сам вдел их ей в уши.
   - Эти сережки я купил, чтобы отвезти их в подарок в Японию, но дарю  их
тебе на память об этой ночи.
   И действительно, с той ночи, как она впервые приняла  гостя,  Цзинь-хуа
была спокойна в этой своей уверенности.
   Однако месяц спустя эта набожная проститутка, к несчастью, заболела:  у
ней появились злокачественные сифилитические язвы.  Услышав  об  этом,  ее
товарка Чэн Шань-ча посоветовала ей пить опийную водку,  уверяя,  что  это
унимает боль. Потом другая ее  товарка  -  Мао  Ин-чунь  -  с  готовностью
принесла ей остатки пилюль "гунланьвань" [пилюли с ртутью против сифилиса]
и  "цзялуми"  [мазь  с  каломелью  против  сифилиса],  которые  она   сама
употребляла. Но,  несмотря  на  то,  что  Цзинь-хуа  сидела  взаперти,  не
принимала гостей, здоровье ее почему-то нисколько не улучшалось.
   И  вот  однажды  Чэн  Шань-ча,  зайдя  навестить  Цзинь-хуа,  с  полной
убежденностью сообщила ей  такой  (явно  основанный  на  суеверии)  способ
лечения:
   - Раз твоя болезнь перешла на тебя  от  гостя,  то  поскорей  отдай  ее
кому-нибудь обратно. И тогда ты через два-три дня будешь здорова.
   Цзинь-хуа сидела, подперев щеку рукой, и подавленное выражение ее  лица
не изменилось. Но, по-видимому, слова Шань-ча пробудили  в  ней  некоторое
любопытство, и она коротко переспросила:
   - Правда?
   - Ну да, правда! Моя сестра тоже никак не могла поправиться, вот как ты
сейчас. А как передала болезнь гостю, сразу же выздоровела.
   - А гость?
   - Гостя-то жаль! Говорят, он от этого даже ослеп.
   Когда Шань-ча ушла, Цзинь-хуа, оставшись  одна,  опустилась  на  колени
перед  распятием  и,  подняв  глаза  на  распятого  Христа,  стала  горячо
молиться:
   - Господин Христос на небесах! Для того  чтоб  кормить  моего  отца,  я
занимаюсь презренным ремеслом. Но  мое  ремесло  позорит  только  меня,  а
больше я никому не причиняю зла. Поэтому я думаю, что, даже  если  я  умру
такой как есть, все равно я непременно попаду на небо. Но  теперь  я  могу
продолжать заниматься своим ремеслом, только если передам  болезнь  гостю.
Значит, пусть даже мне придется умереть с голода, - а тогда  болезнь  тоже
пройдет, - я должна решить не спать больше ни с кем в одной постели.  Ведь
иначе я ради своего  счастья  погублю  человека,  который  не  сделал  мне
никакого зла! Но я все-таки женщина. Я могу в  какую-то  минуту  поддаться
соблазну. Господин Христос на небесах! Пожалуйста, оберегайте меня!  Кроме
вас, мне не от кого ждать помощи.
   Приняв такое решение,  Цзинь-хуа,  как  ни  уговаривали  ее  Шань-ча  и
Ин-чунь, больше не пускала к себе гостей. А если иногда к ней заходили  ее
постоянные гости, она позволяла себе только посидеть, покурить  с  ними  и
больше не исполняла никаких их желаний.
   - У меня страшная болезнь. Если вы ляжете со мной, она пристанет к вам,
- говорила Цзинь-хуа всегда, когда пьяный гость все же пытался насильно ею
овладеть, и даже не стыдилась  показывать  доказательства  своей  болезни.
Поэтому гости постепенно перестали к ней ходить.  И  жить  ей  становилось
день ото дня труднее.
   В этот вечер она долго сидела, облокотившись на стол, ничего не делая и
задумчиво глядя перед собой. Гости по-прежнему не заходили к  ней.  А  тем
временем надвигалась ночь, все  затихло,  и  до  ушей  Цзиньхуя  откуда-то
доносилось только стрекотанье сверчка. К тому же в нетопленой  комнате  от
каменного пола поднимался холод, который, как вода,  пропитал  сначала  ее
серые шелковые туфельки, а потом и изящные ножки в этих туфельках.
   Цзинь-хуа некоторое время задумчиво смотрела  на  тусклый  свет  лампы,
потом вздрогнула и подавила легкую зевоту. Почти в ту же  минуту  крашеная
дверь  вдруг  открылась  от  толчка,  и  в  комнату  ввалился   незнакомый
иностранец. Вероятно, оттого, что дверь  распахнулась  настежь,  лампа  на
столе вспыхнула, и темная  комната  озарилась  странным  красным  коптящим
светом. Гость, с ног до головы озаренный этим  светом,  отступил  назад  и
тяжело прислонился к крашеной двери, которая тут же захлопнулась.
   Цзинь-хуа  невольно  поднялась  и   изумленно   уставилась   на   этого
незнакомого иностранца. Гостю было лет тридцать пять,  это  был  загорелый
бородатый мужчина с большими глазами, в коричневом полосатом пиджаке  и  в
такой же кепке. Одно только  было  непонятно:  хотя  он,  несомненно,  был
иностранцем, но, как ни странно, по его виду нельзя было определить, азиат
он или европеец. Когда он, с выбившимися из-под кепки черными волосами,  с
потухшей трубкой в зубах, встал у входа, заслоняя собой дверь,  его  можно
было принять за  мертвецки  пьяного  прохожего,  который  забрел  сюда  по
ошибке.
   - Что вам  угодно?  -  почти  с  укором  в  голосе  спросила  несколько
испуганная Цзинь-хуа,  не  выходя  из-за  стола.  Гость  покачал  головой,
показывая, что не понимает по-китайски.  Потом  вынул  изо  рта  трубку  и
произнес какое-то непонятное иностранное  слово.  На  этот  раз  Цзинь-хуа
пришлось покачать головой, от чего нефритовые  серьги  сверкнули  в  свете
лампы.
   Увидев, как она в замешательстве нахмурила свои красивые  брови,  гость
вдруг  громко  захохотал,  непринужденно  сбросил  кепку  и,  пошатываясь,
направился к ней.  Обессиленно  опустился  на  стул,  стоявший  по  другую
сторону стола. В эту минуту он показался Цзинь-хуа каким-то  близким,  как
будто она раньше его уже видела, хотя и не могла вспомнить, где  и  когда.
Гость бесцеремонно сгреб с подносика горсть арбузных семечек, но грызть их
не стал, а только пристально  посмотрел  на  Цзинь-хуа  и  опять,  странно
жестикулируя, заговорил на иностранном языке. Цзиньхуа  не  поняла  смысла
его  речи,  но,  хоть  и  смутно,  все  же  догадалась,  что  гость  имеет
представление о том, чем она занимается.
   Проводить долгие ночи с иностранцами, не  понимающими  по-китайски,  не
представляло для Цзиньхуа ничего необычного. Поэтому  она  опять  села  и,
улыбаясь приветливой улыбкой, что почти вошло у нее в привычку,  принялась
болтать, усыпая свою речь совершенно  непонятными  гостю  шутками.  Однако
гость через два слова в третье так весело хохотал, словно  понимал  ее,  и
при этом жестикулировал еще быстрей, чем раньше.
   От гостя пахло водкой, но на его пьяном красном лице была разлита такая
мужественная жизненная сила, что казалось, в  этой  унылой  комнате  стало
светлей. Во всяком случае, в  глазах  Цзинь-хуа  он  был  прекраснее  всех
иностранцев,  которых  она  до  сих  пор  видела,  не  говоря  уже  о   ее
соотечественниках из Нанкина. Тем не менее она никак не  могла  отделаться
от  ощущения,  что  где-то  раньше  встречалась  с  ним.  Глядя   на   его
свешивающиеся на лоб черные кудрявые волосы и все время  весело  улыбаясь,
она изо всех сил старалась вспомнить, где же она видела это лицо раньше.
   "Не тот ли это, который ехал с толстой женой на шаланде? Нет, нет,  тот
гораздо рыжее. А может быть,  это  тот,  который  фотографировал  мавзолей
Кун-цзы [великий китайский мыслитель Конфуций (551-497  гг.  до  н.э.)]  в
Циньвае? Но тот был как будто  старше  этого  гостя.  Да,  да,  однажды  я
видела, как перед рестораном у моста в Лидацяо толпился народ  и  какой-то
человек, точь-в-точь похожий на этого гостя, толстой палкой бил  по  спине
рикшу. Пожалуй... однако у того глаза как будто были синее".
   Пока Цзинь-хуа раздумывала об этом, иностранец все  с  тем  же  веселым
видом набил трубку и, закурив, выпустил приятно  пахнущий  дым.  Потом  он
вдруг опять что-то сказал, засмеялся, на этот раз тихонько, и, подняв  два
пальца, поднес их к глазам Цзиньхуа,  показывая  жестом:  "два".  Что  два
пальца обозначают два доллара, это, разумеется, было известно всем. Однако
Цзинь-хуа, больше не принимавшая гостей, по-прежнему ловко щелкала семечки
и, тоже улыбаясь, в знак отказа два раза  отрицательно  покачала  головой.
Тогда гость, нахально  облокотившись  на  стол,  при  слабом  свете  лампы
придвинул свое осоловелое лицо к самому лицу Цзинь-хуа и пристально на нее
уставился, а потом с выжидательным видом поднял три пальца.
   Цзинь-хуа, все еще с семечками в зубах, немного отодвинулась, и лицо ее
выразило смущение. Гость, по-видимому, подумал, что она не отдается за два
доллара. А между тем было совершенно невозможно объяснить ему, в чем дело,
раз он не понимает по-китайски. Горько раскаиваясь  в  своем  легкомыслии,
Цзинь-хуа  холодно  отвела  глаза  в  сторону  и  волей-неволей  еще   раз
решительно покачала головой.
   Однако   иностранец,   слегка   улыбнувшись   и   как   будто   немного
поколебавшись, поднял четыре пальца и снова сказал что-то  на  иностранном
языке. Вконец растерявшись, Цзинь-хуа подперла щеку рукой и не в состоянии
была даже улыбнуться, но в эту минуту она решила, что,  раз  уж  дело  так
обернулось, ей остается только качать головой до тех пор,  пока  гостю  не
надоест. Но тем временем на руке гостя, как будто хватая что-то невидимое,
раскрылись все пять пальцев.
   Потом в течение долгого времени они вели разговор с  помощью  мимики  и
жестов. Настойчиво прибавляя  по  одному  пальцу,  гость  в  конце  концов
показал, что ему не жалко даже десяти долларов. Но даже  десять  долларов,
большая сумма для проститутки, не поколебали решения Цзинь-хуа. Еще раньше
встав со стула, она стояла боком к столу, и когда гость показал ей  пальцы
обеих рук, она сердито топнула  ногой  и  несколько  раз  подряд  покачала
головой. В тот же миг распятие, висевшее на стене, почему-то  сорвалось  с
крючка и с легким звоном упало на каменный пол к ее ногам.
   Цзинь-хуа поспешно протянула руку и бережно  подняла  распятие.  В  эту
минуту она случайно взглянула на лицо распятого Христа, и, странная  вещь,
это лицо  оказалось  живым  отображением  лица  иностранца,  сидевшего  за
столом.
   "То-то мне показалось, что я где-то раньше его видела, - ведь это  лицо
господина Христа!"
   Прижимая бронзовое распятие к груди, покрытой черной  шелковой  кофтой,
Цзинь-хуа ошеломленно уставилась на сидевшего против нее гостя.  Гость,  у
которого красное от вина лицо по-прежнему было освещено лампой,  время  от
времени попыхивал трубкой и многозначительно  улыбался.  И  его  глаза  не
отрываясь скользили по  ее  фигурке,  по  белой  шее  и  ушам,  с  которых
свешивались нефритовые серьги. Но Цзиньхуа казалось, что даже в таком виде
он полон какого-то мягкого величия.
   Немного погодя гость вынул трубку изо рта и, многозначительно  наклонив
голову, смеющимся  голосом  что-то  сказал.  Эти  слова  подействовали  на
Цзиньхуа, как шепот искусного  гипнотизера.  Не  забыла  ли  она  о  своем
великодушном  решении?  Опустив  улыбающиеся  глаза  и  перебирая   руками
бронзовое распятие, она стыдливо подошла к таинственному иностранцу.
   Гость пошарил в кармане брюк и,  побрякав  серебром,  некоторое  время,
любуясь, смотрел на Цзиньхуа смеющимися, как и прежде, глазами.  Но  вдруг
улыбка в его глазах сменилась горячим блеском, гость вскочил со  стула  и,
крепко обняв Цзинь-хуа, прижал  ее  к  своему  пахнущему  водкой  пиджаку.
Цзинь-хуа,   словно   теряя   сознание,   с   запрокинутой   головой,   со
свешивающимися нефритовыми сережками, но  с  румянцем  на  бледных  щеках,
зачарованно смотрела  в  его  лицо,  придвинувшееся  прямо  к  ее  глазам.
Разумеется, ей уже было не до того, чтобы раздумывать, отдаться  ли  этому
странному иностранцу или уклониться от его поцелуя  из  опасения  заразить
гостя. Подставляя губы его бородатому рту, Цзинь-хуа знала только  одно  -
что ее грудь заливает радость жгучей, радость впервые познанной любви.
[\cut]
Записан
это ты - я, только наоборот

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1255
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #10 : 20 Ноября 2009, 23:36:01 »



   2

   Через несколько часов в комнате  с  уже  потухшей  лампой  еле  слышное
стрекотанье кузнечиков  придавало  осеннюю  грусть  сонному  дыханию  двух
людей, доносящемуся  с  постели.  Но  сон,  который  в  это  время  снился
Цзинь-хуа, вознесся  из-под  пыльного  полога  кровати  высоко-высоко  над
крышей в лунную звездную ночь.


   ...Цзинь-хуа сидела на стуле из красного сандалового  дерева  и  кушала
палочками разные блюда, расставленные  на  столике.  Тут  были  ласточкины
гнезда, акульи плавники, тушеные яйца, копченый карп, жареная свинина, уха
из трепангов - всего не перечесть. А посуда вся состояла из красивых  блюд
и мисок, сплошь расписанных голубыми лотосами и золотыми фениксами.
   За ее спиной было окно, завешенное кисейной занавеской, и оттуда - там,
должно быть, протекала река  -  слышалось  непрестанное  журчанье  воды  и
всплеск весел. Цзинь-хуа казалось, будто она  в  своем  родном  с  детства
Циньвае, Но она, несомненно, находилась сейчас в небесном граде, в доме  у
Христа.
   Время от времени Цзинь-хуа опускала палочки и осматривалась кругом.  Но
в просторной комнате видны были только столбы с резными фигурами  драконов
и горшки с большими хризантемами, окутанные паром от кушаний;  кроме  нее,
больше не было ни души.
   И  все  же,  как  только  блюдо  пустело,  перед   глазами   Цзинь-хуа,
распространяя теплый аромат, откуда-то появлялось другое. И вдруг  жареный
фазан, к которому она еще не успела  прикоснуться,  захлопал  крыльями  и,
опрокинув сосуд с вином, взвился к потолку.
   В это время Цзинь-хуа заметила, что кто-то неслышно подошел сзади к  ее
стулу. Поэтому, не кладя палочек, она быстро оглянулась. Там, где, как она
почему-то думала, должно было находиться окно, вместо  окна  на  стуле  из
сандалового дерева, застланном атласным покрывалом,  с  длинной  бронзовой
трубкой для кальяна в зубах величественно сидел незнакомый иностранец.
   Цзинь-хуа с первого же взгляда увидела,  что  это  тот  самый  мужчина,
который пришел к ней сегодня ночью. Только над головой  этого  иностранца,
на расстоянии одного сяку,  висел  в  воздухе  тонкий  светящийся  ободок,
похожий на трехдневный месяц.
   Тут вдруг перед Цзинь-хуа, как будто выскочив прямо из стола, появилось
на большом блюде  вкусное  ароматное  кушанье.  Она  сейчас  же  протянула
палочки и хотела было взять лакомый кусочек, но вдруг вспомнила о  сидящем
сзади иностранце, оглянулась через плечо и застенчиво сказала:
   - Не сядете ли и вы сюда?
   - Нет, ешь одна. Если ты съешь это, то твоя болезнь за ночь пройдет.
   Иностранец с нимбом, не вынимая изо рта  длинной  трубки  для  кальяна,
улыбнулся улыбкой, исполненной беспредельной любви.
   - Значит, вы не хотите покушать?
   - Я? Я не люблю китайской кухни. Ты меня еще не узнала?  Иисус  Христос
никогда не ел китайских блюд.
   Сказав это, нанкинский Христос медленно поднялся с сандалового стула и,
подойдя сзади, нежно поцеловал в щеку ошеломленную Цзинь-хуа.


   Цзинь-хуа очнулась  от  райского  сна,  когда  по  тесной  комнате  уже
разливался холодный осенний рассвет. Но под  пыльным  пологом  в  постели,
похожей на лодочку, еще царил теплый  полумрак.  В  этой  полутьме  смутно
вырисовывалось запрокинутое, с  еще  закрытыми  глазами,  лицо  Цзинь-хуа,
закутанной по самый подбородок в выцветшее  старое  шерстяное  одеяло.  На
бледных щеках, вероятно от ночного пота, слиплись  спутанные  напомаженные
волосы, а между полураскрытыми губами,  как  крупинки  риса,  чуть  белели
мелкие зубки.
   Хотя Цзинь-хуа проснулась, душа ее еще бродила среди видений ее  сна  -
пышные хризантемы, плеск воды, жареные фазаны,  Иисус  Христос...  Но  под
пологом становилось все светлей, и в ее блаженные грезы  стало  вторгаться
отчетливое сознание грубой действительности, сознание того, что вчера  она
легла на эту тростниковую постель вместе с таинственным иностранцем.
   "А вдруг болезнь пристанет к нему..."
   От этой мысли Цзинь-хуа сразу стало тяжело, и ей показалось, что она не
в силах будет сегодня  утром  еще  раз  взглянуть  ему  в  лицо.  Но,  уже
проснувшись, все еще не видеть его милого загорелого лица было для нее еще
тяжелей. Поэтому, немного поколебавшись, она робко открыла глаза и окинула
взглядом постель под пологом, где уже стало совсем светло.  Однако,  к  ее
удивлению, в комнате, кроме нее самой, закутанной в  одеяло,  не  было  не
только иностранца с лицом,  похожим  на  распятого  Христа,  но  и  вообще
никого.
   "Выходит, и это мне приснилось"...
   Цзинь-хуа сбросила грязное одеяло и привстала. Затем,  протерев  обеими
руками глаза, она приподняла тяжело свисавший полог и все  еще  заспанными
глазами оглядела комнату.
   В комнате в холодном утреннем воздухе  все  предметы  вырисовывались  с
беспощадной отчетливостью. Старенький стол, потухшая лампа, стулья -  один
валялся на полу, другой был повернут к стене,  -  все  было  так  же,  как
накануне вечером. Мало того, в самом деле, на  столе,  среди  разбросанных
арбузных семечек, тускло  блестело  маленькое  бронзовое  распятие.  Мигая
ослепленными глазами и оглядывая комнату, Цзинь-хуа некоторое время сидела
на смятой постели и, зябко поеживаясь, не двигалась с места.
   - Нет, это был не сон... - прошептала  Цзинь-хуа,  думая  о  непонятном
исчезновении иностранца. Конечно, можно было подумать, что  он  потихоньку
ушел из комнаты, пока она спала. Но ей не верилось, что он, так горячо  ее
ласкавший, ушел, не сказав ни слова на прощанье, - вернее, ей было слишком
тяжело этому поверить. К тому  же  она  забыла  получить  у  таинственного
иностранца обещанные десять долларов.
   "Неужели он и вправду ушел?"
   С тяжелым сердцем она хотела было надеть сброшенную  на  одеяло  черную
шелковую кофту. Но вдруг ее протянутая рука остановилась,  и  лицо  залила
живая краска. Услышала ли она за крашеной дверью звук шагов  таинственного
иностранца  или  запах  водки,  пропитавший  подушки  и  одеяла,  пробудил
смутившие ее воспоминания ночи? Нет, в этот  миг  Цзиньхуа  почувствовала,
что   благодаря   чуду,   свершившемуся   в   ее   теле,   злокачественные
сифилитические язвы за одну ночь бесследно исчезли.
   "Значит, это был Христос!"
   Не помня себя, она в одной рубашке  чуть  не  скатилась  с  постели  и,
преклонив колена на  холодном  каменном  полу,  как  прекрасная  Мария  из
Магдалы, беседовавшая с воскресшим господом, вознесла горячую молитву.



   3

   Однажды вечером весной следующего года молодой японский турист, который
когда-то уже посещал Цзинь-хуа, опять  сидел  против  нее  за  столом  при
тусклом свете лампы.
   - А распятие-то  все  еще  висит?  -  заметил  он  в  разговоре  слегка
насмешливым тоном,  и  тогда  Цзиньхуа,  сразу  же  сделавшись  серьезной,
рассказала ему удивительную историю о  том,  как  Христос,  сойдя  однажды
ночью в Нанкин, исцелил ее от болезни.
   Слушая этот рассказ, молодой японский турист думал про себя вот что:
   "Я знаю этого иностранца.  Это  японо-американский  метис.  Зовут  его,
кажется, Джордж Мерри. Он  хвастался  моему  знакомому  корреспонденту  из
агентства Рейтер, что однажды в Нанкине  провел  ночь  с  проституткой,  с
христианкой, а когда  она  сладко  заснула,  потихоньку  сбежал.  Когда  я
прошлый раз был в Нанкине, он как раз остановился в том же отеле, что и я,
так что в лицо я его до сих пор помню. Он выдавал себя  за  корреспондента
английской газеты, но был совершенно недостойный, дурной человек. Потом он
на почве сифилиса сошел с ума... Выходит, что он,  пожалуй,  заразился  от
этой женщины. А она до  сих  пор  принимает  этого  беспутного  метиса  за
Христа! Открыть ли ей глаза? Или промолчать и оставить ее  навеки  в  этом
сне, похожем на старинные западные легенды?.."
   Когда Цзинь-хуа кончила, он, как  будто  опомнившись,  зажег  спичку  и
закурил душистую сигару. И, нарочно приняв заинтересованный вид, выжал  из
себя вопрос:
   - Вот как... Странно. И ты ни разу с тех пор не болела?
   - Нет, ни разу,  -  не  колеблясь  ответила  Цзиньхуа  с  ясным  лицом,
продолжая грызть арбузные семечки.[\cut]
это ты - я, только наоборот

587

  • * 23 *
  • *****
  • Карма: +2416/-112
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 10736
  • All your base are belong to us
    • Мой статус
    • Иконка твиттора
    • Просмотр профиля
    • Old homepage
Хорошие рассказы
« Ответ #11 : 09 Апреля 2010, 15:25:24 »

=*=
Денис Яцутко.
Кириллова вера

— Вы хотите в ад?

— Простите, что? — Кирилл пробудился от тяжкой транспортной дремоты и подумал, что ослышался: странно ожидать от случайной попутчицы по электричке таких вопросов.

— Куда? В ад, вы сказали?

Перед ним сидела молодая красивая девушка с тёмно-русыми волосами и каким-то усталым, замученным даже выражением лица. Будто не спала несколько дней и много работала. На первый взгляд — какой-то клерк. Что ж, с таким лицом можно и про ад спросить.

— Да, — она тяжело кивнула. — В ад. Вы хотите в ад?

— А вы что — можете устроить?

 
Кирилл повеселел. Он тоже адски устал сегодня — четырнадцать точек установил, шутка ли! — а тут красавица-попутчица, да и тема не самая избитая.

Ну удивление, девушка его шутку не оценила. Напротив — тихо вздохнула и стала выглядеть ещё более уставшей — будто шутки её тоже давно утомили. И вдруг резко подняла голову и посмотрела на Кирилла решительно и… как бы сказать… в общем, так смотрят на работу — будто говоря себе: да, я устал, но я вот сейчас взял себя в руки и всё сделаю.

Кириллу стало даже немного не по себе. Он подумал было уклониться от разговора — просто прикрыть глаза и притвориться, что дремлет, но не успел: собеседница опять заговорила.

— Вы, — сказала она громче и более звонким голосом, чем раньше, — не можете хотеть в ад. Вы ведь там не были?

«Чёрт, к чему это она?» — подумал Кирилл, а вслух сказал:

— Мне завтра к десяти.

— Что? — переспросила, не поняв, о чём он, странная спутница.

— Не обращайте внимания. Так, вспомнилось… Нет, конечно, я не был в аду. Но я и, например, в Китае не был. Но я туда, тем не менее, хочу.

— Но ведь в Китае вас не будут подвергать невыносимым мучениям, правда? — Она смотрела ему прямо в глаза и, кажется, даже не моргала.

— Кто знает… — начал возражать Кирилл, но одёрнул сам себя — «Господи, о чём я разговариваю? Зачем? С кем?» — и в свою очередь перешёл к вопросам:

— Девушка, простите, что вам нужно?

Собеседница потёрла ладонями лицо, прогоняя усталость, потом расправила плечи, посмотрела несколько секунд на бегущий за окном серый пейзаж и, переведя взгляд опять на Кирилла, ответила:

— Я заметила, у вас под рубашкой православный крест. А вы знаете, что католики и православные — это язычники, отошедшие от истинного христианства? Следуя их учению, вы попадёте в ад, и вас там будут вечно истязать дьяволы. Вы этого хотите? В рай попадут только те, кто спасён. Вот, например, вы крестились полным погружением в воду или нет?

Кирилл опешил. Крестик ему на шею повесила Тлон, специалист по здешней культуре, когда снаряжала для высадки. Сказала, что это символ одной популярной среди местных общественной организации — из тех, что строятся на непонятном феномене фанатичного доверия различным комплексам недостоверной информации или даже откровенно фантастических измышлений. Тлон уверяла, что у Кирилла «типично славянский антропотип» и что крестик на серебряном шнурке и пойдёт ему, и добавит его облику «культурной достоверности». На опасения Кирилла, что он, мол, может сплоховать, если члены сообщества заметят крестик и захотят обсудить с ним что-то касающееся заведенных в их организации порядков, а то и потребовать их выполнения, Тлон ответила, чтобы он не волновался, и переслала ему файлик, — в котором в общих чертах описывалось «вероучение» (перечень заведомо недостоверных фактов, которым следует доверять) этой организации.

— Прочти это, — Тлон улыбнулась, — и ты будешь знать о православном христианстве больше, чем большинство твоих номинальных «единоверцев». Они сейчас причисляют себя к этой организации и носят её знаки отличия больше по традиции. Вроде как наши межпланетные связисты номинально считаются геометрами и носят на себе циркуль.

Справку Кирилл прочёл, так что о рае и аде кое-какое представление имел. То есть, он по-прежнему не понимал, как можно принимать это всё всерьёз, но как метафоры ему это даже нравилось. Ещё из файла Тлон он узнал, что носит не просто земное и кодерское, но ещё и «христианское» имя. Его родители увлекались инопланетными системами передачи информации и назвали его в честь изобретателя одной из них. Оказалось, что этот кодер тоже принадлежал к организации «христиан» и даже систему свою придумал специально для отображения её «вероучения» на языке славян. Тех самых, на которых, по мнению Тлон, Кирилл был похож.

За четыре с половиной месяца командировки Кирилл успел убедиться в правоте слов Тлон: никто не обращал на его крестик внимания, никто, даже те, кто сами носили крестики, не пытался заговорить с ним о чём-то «христианском», всё было спокойно. Он даже пару раз осмелился зайти в «церкви» — специальные здания, предназначенные для «христианских» психотехник. В церквях было красиво. Один раз там что-то пели, Кирилл послушал, большей части слов не понял, но музыкой вполне насладился. Оба раза он заметил, что по помещению ходят несколько человек, которые ведут себя точно так же, как и он — слегка удивлённо глазеют по сторонам, разглядывают картинки на стенах и детали интерьера и, в общем, не скрывают, что если и не впервые здесь, то бывают нечасто. На некоторых из них тоже были крестики. Всё это Кирилла успокоило.

И вдруг такие вопросы и такой напор. Он не очень понимал, что делать и что говорить. Кто эта девушка? Представитель какой-нибудь «христианской» комиссии? Может, организация, хоть и пришла в упадок, но ещё пытается следить за своими членами? Просто, не успевает за всеми, а ему как раз «повезло»? Не похоже, чтобы его собеседница болтала от нечего делать. Всё говорило в пользу того, что она на работе, а он, Кирилл, её работа. Надо что-то отвечать. В файлике Тлон была информация о «крещении», действии, обязательном при вступлении в организацию, но Кирилл совершенно не помнил, как там обстоят дела с водой, а, если честно, и вообще не припоминал об этом действии ничего, кроме того, что оно обязательно. «Почему она с таким ударением сказала про полное погружение? — спрашивал он сам у себя. — Так именно и надо или наоборот — так нельзя? Эх, почему с Тлон можно связаться только через два дня, в здешний „понедельник“, и только с главной точки? Мне бы сейчас очень не помешала культурологическая консультация!» Кирилл решил действовать наобум.

— Да! — Ответил он своей мучительнице. — Крестился, конечно! Конечно полным погружением!

Девушка недоверчиво прищурилась.

— Вы, наверное, крестились в Крещение?

Кириллу опять показалось, что он не расслышал.

— Что вы сказали?

— Я говорю, — повторила попутчица, — вы, наверное, крестились в Крещение?

Мозг Кирилла бешено заработал вхолостую — он прокручивал только что услышанную фразу вновь и вновь, но она всё равно оставалась бессмысленным набором слов: «крещение» — действие, совершаемое при принятии в организацию, «креститься» — это и есть «делать, совершать крещение»… Или как там у них? «Принимать крещение»? Но что значит «креститься в крещение»? Бред какой-то. Кирилл предположл, что столкнулся с омофонами. В его родном языке тоже были слова, звучащие одинаково, но означающие совсем разные вещи. Тут, вероятно, было то же самое, но он не настолько глубоко владел русским словарём и местным культурным бэкграундом, чтобы хотя бы предположить, о чём идёт речь. Но девушка-то владеет всем этим хорошо и наверняка её предположение верно. Хорошо или плохо то, что она предполагает, — другой вопрос. Сейчас надо, как здесь говорят, «не спалиться».

— Да, — подтвердил Кирилл, — крестился на крещение… в крещение.

— В проруби? — продолжила интересоваться предполагаемая проверяющая.

Кирилл хорошо знал, что такое прорубь.

— Э-э… Вы смеётесь?

Девушка приподняла брови.

— Почему же? У православных ведь принято в Крещение креститься в проруби. Да и мы тоже крестимся в проруби зимой. Не все, конечно. Кто хочет. А так обычно арендуем бассейн. Или в аквапарк ходим. Вот чем меня всегда поражают православные, так это тем, что вы о своей религии совершенно ничего не знаете.

Тут Кирилл запутался окончательно:

— Погодите, а вы не православная?

— Я — христианка.

— А разве это не одно и то же?

Девушка закивала головой.

— Ага-ага-ага! Православные всех пытаются убедить, что только они — церковь, а все остальные — секты. Только они — христиане, а остальные еретики. А сами между прочим яйца красят! Это по-вашему христианство?

— С моими яйцами всё в порядке! — Кирилл поспешил отмежеваться от этой дикости, но девушка опять, похоже, была недовольна.

— Глупая и пошлая шутка.

— Извините, я нечаянно. — Сказал Кирилл, несмотря на то, что и не думал шутить и в чём шутка, не понял. Девушка тем временем задавала новый вопрос и опять буравила своего собеседника взглядом, будто бы говорящим: «Я так устала! Откуда вы такой глупый на мою голову!»

— У нас идёт внутренняя полемика — признавать ли православное крещение крещением, если обряд совершен со взрослым человеком полным погружением в воду. Большинство наших старших проповедников считает, что тут главное — с какими мыслями, с каким сердцем человек это делал. Скажите, вы крестились во Христе?

«Она не проверяющая. Она из какой-то конкурирующей организации. — Понял Кирилл. — И, похоже, тот уровень знаний о „вероучении“, который я демонстрирую, как раз характерен для рядовых членов моей организации. Непонятно только, есть ли у неё какие-то полномочия». Кирилл не был специалистом в области культуры, не и был ксенолингвистом или знатоком местной политики. Он был связистом, мастером установки и настройки микроточек. Он довольно неплохо выучил здешний язык, чтобы сильно не выделяться, научился носить местную одежду и есть местную еду, и этого хватало. Большой город, в который его командировали, по сути своей почти ничем не отличался от почти любого, наверное, большого города на его родной планете. Типичная суета мегаполиса, типичные горожане, очень много приезжих. Ляпы и странности, которые он время от времени допускал в повседневной жизни, мало отличались от ляпов и странностей здешних провинциалов, приехавших в мегаполис делать карьеру и искать счастья, или, по меньшей мере, от ляпов и странностей здешних иностранцев. Потому что большой город есть большой город, а горожанин есть горожанин. Кирилл был горожанином и почти не ощущал, что он на чужой планете. Он просто жил и работал. Местные жители сейчас активно подключались к новой сети связи. Для его миссии эта мода была настоящей находкой: он устроился в туземную компанию, занимающуюся этими подключениями, тянул кабели к домашним компьютерам горожан, настраивал нехитрое программное обеспечение, а заодно, насколько это возможно незаметно, ставил в их системы микроточки. Практически, его работа мало отличалась от работы его коллег-землян, с которыми он быстро сдружился. Не слишком близко, но достаточно, чтобы иногда выйти вместе в город, погулять, попить слабых жидких наркотиков. Вникать в ту самую культурологию, специалистом по которой была Тлон, ему не было надобности: он с ней почти не сталкивался. Иногда у него спрашивали, что он думает, например, о политике Газпрома на Украине или о шансах «Локо» на победу в ближайшем матче, но это было просто — можно было дать совершенно любой ответ и потом спокойно слушать, как твой собеседник, довольный тем, что разбирается в таких вещах лучше тебя, излагает свою точку зрения на вопрос, которая, кстати, тоже совершенно не должна была хоть как-то вообще соотноситься с истинным положением вещей. Последнее было видно по лицам собеседников: на самом деле им было плевать и на Украину, и на матч «Локо», что бы ни означали эти слова.

В данном случае всё было сложнее: девушка в самом деле нервничала, беспокоилась о предмете своей речи. Кроме того, она заговорила обо всём этом с незнакомцем и вела себя строго и властно — как милиционеры, здешние стражи порядка. Кирилла это нервировало. «Значит, она спросила, крестился ли я во Христе?» Фраза была непонятной. Христом (начальная форма не «Христ», как можно было бы предположить, зная правила русского языка, а почему-то «Христос») называли основателя организации, члены которой носили крестики. Там была кровавая история с казнью путём прибивания к большому кресту. Оттуда и символ. Типа, напоминание. Как можно что-то делать в Христе, Кирилл не понимал. Наверное, это какой-то архаический или зашифрованный оборот. Что на это можно ответить? Очевидно, «да» или «нет». Но какой ответ правильный? У Кирилла уже гудела голова, он люто устал.

Вдруг он представил, как они выглядят со стороны: два измученных уставших человека смотрят друг другу в глаза и разговаривают. При этом одна раздражена, а второй испуган. Жалкое зрелище. Ему надоело играть.

— Простите, — спросил он прямо, — Вы хотите применить ко мне какие-то санкции?

— Санкции? — Переспросила девушка.

— Ну, да. Вы собираетесь меня арестовать? Донести властям? Что вы хотите сделать?

— Вы-ы… Вы шутите?

Её вопрос прозвучал очень неуверенно: с таким выражением лица и таким голосом не шутят.

— Нет, я не шучу. Я приехал издалека и совершенно не знаю здешних порядков. Вы строго спрашиваете у меня о вероисповедании, сердитесь. И мне интересно знать, обязан ли я отвечать на ваши вопросы и можете ли вы меня как-то наказать за неправильные ответы.

Говоря это, он отвёл глаза, а когда закончил говорить, шумно, со свистом выдохнул излишек воздуха, набранного заранее в грудь для произнесения этой решительной фразу на одном дыхании. Выдох получился больше, чем вдох, и Кирилл закашлялся и покраснел.

Девушка ещё пару секунд пыталась убедить себя, что её собеседник шутит, но для шутки он слишком по-настоящему психовал.

— Господи, откуда же вы приехали?

— Я вырос на Питкэрне.

Это была легенда на крайний случай: Питкэрн — далёкая микроскопическая британская колония, состоящая из единственной деревни на пяти малюсеньких островках в Тихом океане. На континенте, на котором работал Кирилл, о Питкэрне вообще мало кто слышал.

— Где это?

Он объяснил.

— А какой там язык? Английский?

— Питкэрнский. Это англо-таитянский пиджн, который не понимают ни англичане, ни таитяне.

— Знаете, — девушка, кажется, впервые за время их разговора улыбнулась, — Это звучит как плохая легенда для разведчика или диверсанта, которому надо как-то объяснить свои странности.

Кирилл напрягся. Девушка рассмеялась.

— И что, — спросила она сквозь смех, — на вашем Питкэрне исповедуют православие?

— Нет-нет, — Кирилл чувствовал, что опять говорит что-то не то. — Я уже здесь вступил.

— Вступил?! Вы и правда не русский. Какая у вас на Питкэрне национальность?

— Питкэрнцы.

Девушка засмеялась опять.

— Ожидаемо. А религия у вас там какая?

— Ну-у… у нас там своя…

— Дайте, я угадаю… питкэрнская? Да не волнуйтесь вы! — Заметив, как Кирилл сильно нервничает, она поспешила его успокоить. — Даже если вы американский шпион, я вас не сдам. Нет ни эллина, ни иудея, слышали? Вижу, что нет. Что, впрочем, говорит о том, что если вы и шпион, то не американский. А то бы наверняка слышали… Питкэрнец, надо же… Как же вас угораздило — в православные?

— Мне сказали, — здесь Кирилл решил быть честным, — что у меня славянский антропологический тип и что мне пойдёт быть православным.

— А, ну да. — Девушка усмехнулась. — «Русский значит православный». Отвратительный миф. Ничего общего с христианством. Меня, кстати, Алёна зовут.

— Очень приятно, — заученной формулой на автомате отреагировал Кирилл, — Кирилл.

— Это питкэрнсоке имя?.. Ладно, ладно… — она дважды махнула кистью руки. — Кирилл, давай, на «ты»?

— Давай.

— Скажи, Кирилл, ты хочешь в ад?

— А что — ты можешь устроить?

Алёна покачала головой, но уже значительно более доброжелательно.

— Не со всем можно шутить. Тебе далеко ещё ехать?

— Прилично.

— Тогда слушай меня внимательно…

 

В понедельник Кирилл пришёл на работу пораньше и попытался с главной точки связаться с Тлон, но связист Драво сказал, что Тлон спит и что будить он её не намерен, потому что заводить на станции врагов — гиблое дело. Спросил, есть ли проблемы по точкам, но с точками всё было в порядке. Кирилл отключился и стал готовиться к выезду. Через час пришёл Лёха, напарник. Как всегда по понедельникам у Лёхи болела голова. Он запер их с Кириллом комнату изнутри и всё время до выезда пил принесённые с собой лёгкие наркотики. Уже в машине, заметив, что взгляд Лёхи прояснился, а на губах его заиграла привычная ухмылка, Кирилл осмелился заговорить.

— Лёха, поздравь меня, я спасён.

Лёха вперил в Кирилла недоумеващий взор.

— Чё? — спросил он.

— Ну, это… Я… я принял крещение полным погружением в воду и отрёкся от сатаны, а потому, если теперь буду себя хорошо вести, не попаду после смерти в ад.

— А… — Лёха выпятил вперёд нижнюю губу — с такой миной он обычно размышлял. Через пару секунд он пожал плечами:

— Ну-ну. И как прошло погружение? На минные балки не заплывал?

— Э-э… нет.

— Ну и молодец.

— Угу. — Буркнул Кирилл. — Спасибо.

Лёха покачал головой, демонстрируя то ли изумление, то ли восхищение.

— Не, Кирюха, я с тебя хренею! То ты мужик как мужик, а то такое отчебучишь — чисто блаженный! Вот скажи мне, попасть куда-то после смерти — это как? После чьей смерти?

— Ну, после моей… Жизнь после смерти…

— Ну что ты несёшь, а? «Жизнь после смерти!» Ты в этом словосочетании никаких противоречий не видишь?

Кирилл видел.

— Понимаешь, Лёша… христиане верят…

— Стоп! — Указательный палец Лёхи замер у Кирилла перед кончиком носа. — Повтори!

— Христиане верят…

— Правильно! — Лёха пылал полемическим задором. И не скажешь, что этот человек только что стонал и пытался спрятать от себя собственную голову. — А скажи мне, мил человек, что значит «верить»?

— Верить — значит считать нечто истинным, не имея для того достаточных оснований, — отчеканил Кирилл.

Лёха присвистнул.

— Ого. Вот ведь как человек излагаешь! Даже я бы так не смог. Чётко, красиво… Ну и как это можно, скажи мне, так хорошо всё понимая, куда-то там креститься? Да ещё с погружением…

— Ну я это… — Кирилл приготовился ко второй в своей жизни серьёзной дискуссии о вопросах, касающихся удивительных земных организаций. — Тут, в общем, девушка одна, мы в поезде познакомились…

— Тю! Так тебя тёлка втянула? — Лёха хлопнул Кирилла по колену.

— Ну да.

— Так и сказал бы сразу! А то я аж испугался за тебя. И за себя. Мне, знаешь, все эти, которые верующие с погружениями, — чисто что инопланетяне. А мне, типа, в хуй не упёрлось с инопланетянином в паре работать, я, типа, мозг берегу. Он мне дорог, как говорится, как память… Э! — Лёха замахал рукой перед глазами Кирилла. — Ты чё зависаешь? Ну расскажи, чё за тёлка, а? Э-э… Алё-о…

Кирилл вздохнул.

— Да тёлка как тёлка. Устал я тут, Лёша. Домой хочу. В Петербург. В начале месяца, наверное, напишу заявление да и поеду.

— В Питер? И хули там? Странный ты человек, Киря… Да и все вы, питерские… Ладно, хватай катушку. Приехали.
=*=

Источник: http://yatsutko.net/index.php?option=com_content&task=view&id=245&Itemid=31 (via)
Записан
    nw: American Gods, Better Call Saul, Gintama
  • nr: Ajin, Канеман, Баркер «Сотканный мир»
  • ng: Magic: the Gathering, Shogi, Go/Baduk
Не согласен — возражай.
Возражаешь — предлагай.
Предлагаешь — делай!

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1255
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #12 : 30 Мая 2010, 15:05:40 »

Она пристально смотрела на меня, а я все не мог понять, где прежде я видел эту девушку. Ее влажный тревожный взгляд заблестел в неровном свете керосиновой лампы, и я вспомнил - мне каждую ночь снится эта комната и лампа, и каждую ночь я встречаю здесь девушку с тревожными глазами. Да-да, именно ее я вижу каждый раз, переступая зыбкую грань сновидений, грань яви и сна. Я отыскал сигареты и закурил, откинувшись на спинку стула и балансируя на его задних ножках, - терпкий кисловатый дым заструился кольцами. Мы молчали. Я - покачиваясь на стуле, она - грея тонкие белые пальцы над стеклянным колпаком лампы. Тени дрожали на ее веках. Мне показалось, я должен что-то сказать, и я произнес наугад: "Глаза голубой собаки", - и она отзвалась печально: "Да. Теперь мы никогда этого не забудем". Она вышла из светящегося круга лампы и повторила: "Глаза голубой собаки. Я написала это повсюду",
Она повернулась и отошла к туалетному столику. В круглой луне зеркала появилось ее лицо - отражение лица, его оптический образ, двойник, готовый раствориться в трепетном свете лампы. Грустные глаза цвета остывшей золы печально посмотрели на меня и опустились, она открыла перламутровую пудреницу и коснулась пуховкой носа и лба. "Я так боюсь, - сказала она, - что эта комната приснится кому-нибудь еще, и он все здесь перепутает." Она щелкнула замочком пудреницы, поднялась и вернулась к лампе. "Тебе не бывает холодно?" - спросила она. "Иногда бывает..." - ответил я . Она раскрыла озябшие руки над лампой, и тень от пальцев легла на ее лицо. "Я, наверно, простужусь, - пожаловалась она. - Ты живешь в ледяном городе".
Керасиновый огонек делал ее кожу медно-красной и глянцевой. "У тебя бронзовая кожа, - сказал я. - Иногда мне кажется, что в настоящей жизни ты должна быть бронзовой статуэткой в углу какого-нибудь музея". "Нет, - сказала она. - Но порой мне и самой кажется, что я металлическая - когда я сплю на левом боку и сердце гулко бьется у меня в груди". - "Мне всегда хотелось услышать, как бьется твое сердце". - "Если мы встретимся наяву, ты сможешь приложить ухо к моей груди и услышишь". -"Если мы встретимся наяву..." Она положила руки на стеклянный колпак и промолвила: "Глаза голубой собаки. Я всюду повторяю эти слова".
Глаза голубой собаки. С помощью этой фразы она искала меня в реальной жизни, слова эти были паролем, по которому мы должны были узнать друг друга наяву. Она ходила по улицам и повторяла как бы невзначай: "Глаза голубой собаки". И в ресторанах, сделав заказ, она шептала молодым официантам: "Глаза голубой собаки". И на запотевших стеклах, на окнах отелей и вокзалов выводила она пальцем: "Глаза голубой собаки". Люди вокруг лишь недоуменно пожимали плечами, а официанты кланялись с вежливым равнодушием. Как-то в аптеке ей почудился запах, знакомый по снам, и она сказала аптекарю: "Есть юноша, которого я вижу во сне. Он всегда повторяет: "Глаза голубой собаки". Может быть вы знаете его?" Аптекарь в ответ рассмеялся неприязненно и отошел к другому концу прилавка. А она смотрела на новый кафельный пол аптеки, и знакомый запах все мучил и мучил ее. Не выдержав, она опустилась на колени и губной помадой написала на белых плитках: "Глаза голубой собаки". Аптекарь бросился к ней: "Сеньорита, вы испортили мне пол. Возьмите тряпку и сотрите немедленно!" И весь вечер она ползала на коленях, стирая буквы и повторяя сквозь слезы: "Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки". А в дверях гоготали зеваки, собравшиеся посмотреть на сумасшедшую.
Она умолкла, а я все сидел, покачиваясь на стуле. "Каждое утро, - сказал я, - я пытаюсь вспомнить фразу, по которой должен найти тебя. Во сне мне кажется, что я хорошо заучил ее, но проснувшись, я не могу вспомнить ни слова". - "Но ты же сам придумал их!" - "Да. Они пришли мне в голову потому, что у тебя пепельные глаза. Но днем я не могу вспомнить даже твоего лица". Она стиснула в отчаянии пальцы: "Ах, если бы нам знать по крайней мере название моего города!"
Горькие складки легли в уголках ее губ. "Я хочу до тебя дотронуться", - сказал я. Она вскинула глаза, я язычки пламени заплясали в ее зрачках. "Ты никогда не говорил этого", - заметила она. "А теперь говорю". Она опустила глаза и попросила сигарету. "Почему же, - повторила она, - мне никак не вспомнить название своего города?" - "А мне - наши заветные слова", - сказал я. Она грустно улыбнулась: "Эта комната снится мне так же, как и тебе". Я поднялся и направился к лампе, а она в испуге отступила назад, опасаясь, что я случайно заступлю за невидимую черту, пролегающую между нами. Взяв протянутую сигарету, она склонилась к огоньку лампы. "А ведь в каком-то городе мира все стены исписаны словами "глаза голубой собаки", - сказал я. - Если я вспомню эти слова, я отправлюсь утром искать тебя по всему свету". Ее лицо осветилось красноватым огоньком сигареты, она глубоко затянулась и, покручивая сигарету в тонких пальцах сказала: "Слава богу. Я, кажется, начинаю согреваться", - и проговорила нараспев, будто повторяя за пишущим пером: "Я... начинаю... - она задвигала пальцами, будто сворачивая в трубочку невидимый листок бумаги по мере того, как я прочитывал написанные на нем слова, - согреваться..." - бумажка кончилась и упала на пол - сморщенная, крохотная, превратившаяся в пыль золы. "Это хорошо, - сказал я. - Мне всегда страшно, когда ты мерзнешь".

Так мы и встречаемся с ней, вот уже несколько лет. Порою в тот момент, когда мы находим друг друга в лабиринте снов, кто-то там, снаружи, роняет на пол ложечку, и мы просыпаемся. Мало-помалу мы смирились с печальной истиной - наша дружба находится в зависимости от очень прозаических вещей. Какая-нибудь ложечка на рассвете может положить конец нашей короткой встрече.
Она стоит за лампой и смотрит на меня. Смотрит так же, как в первую ночь, когда я очутился среди сна в странной комнате с лампой и зеркалом и увидел перед собой девушку с пепельными глазами. Я спросил: "Кто вы?" А она сказала: "Не помню..." - "Но мы, кажется, уже встречались?" - "Может быть. Вы могли сниться мне, в этой самой комнате".- "Точно! - сказал я. - Я видел вас во сне". - "Как забавно, - улыбнулась она. - Значит, мы с вами встречаемся в сновидениях?"
Она затянулась, сосредоточенно глядя на огонек сигареты. И мне опять показалось, что она - из меди, но не холодной и твердой, а из теплой и податливой. "Я хочу дотронуться до тебя", - повторил я. "Ты все погубишь, - испугалась она. - Прикосновение разбудит нас, и мы больше не встретимся". - "Вряд ли, - сказал я. - Нужно только положить голову на подушку, и мы увидимся вновь". Я протянул руку, но она не пошевелилась. "Ты все погубишь... - прошептала она. - Если переступить черту и зайти за лампу, мы проснемся заброшенные в разные части света".- "И все же", - настаивал я. Но она лишь опустила ресницы: "Эти встречи - наш последний шанс. Ты же не помнишь ничего наутро". И я отступил. А она положила руки на лампу и пожаловалась: "Я никогда не могу заснуть после наших встреч. Я просыпаюсь среди ночи и больше не могу сомкнуть глаз - подушка жжет лицо, и я все твержу: "Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки".
"Скоро рассвет, - заметил я. - Последний раз я просыпался в два часа, и с тех пор прошло много времени". Я подошел к двери и взялся за ручку. "Осторожнее, - предупредила она. - За дверью живут тяжелые сны". - "Откуда ты знаешь?" - "Совсем недавно я выходила туда и с трудом вернулась назад. А проснувшись, заметила, что лежу на сердце". - Но я все же приоткрыл дверь. Створка подалась, и легкий ветерок принес снаружи запах плодородной земли и возделанной пашни. Я повернул к ней голову и сказал: "Тут нет коридора. Я чувствую запах поля". - "Там, за дверью, - сказала она, - спит женщина, которая видит поле во сне. Она всегда мечтала жить в деревне, но так никогда и не выбралась из города". За дверью светало, и люди повсюду уже начали просыпаться. "Меня, наверное, ждут к завтраку", - сказал я.
Ветер с поля стал слабее, а потом стих. Вместо него послышалось ровное дыхание спящего, который только что перевернулся в постели на другой бок. Стих ветерок, а с ним умерли и запахи.
"Завтра мы непременно узнаем друг друга, - сказал я. - Я буду искать женщину, которая пишет на стенах: "Глаза голубой собаки". Она улыбнулась грустно и положила руки на остывающий колпак лампы: "Ты ничего не помнишь днем". Ее печальный силуэт уже начал таять в предутреннем свете. "Ты удивительный человек, - сказала она. - Ты никогда не помнишь своих снов".
это ты - я, только наоборот

RedRick

  • Старожил
  • ****
  • Карма: +155/-3
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 359
  • 0_o
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #13 : 29 Августа 2010, 04:17:44 »

Записан

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1255
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #14 : 10 Сентября 2010, 16:22:10 »

    Ясный зимний полдень... Мороз крепок, трещит, и у Наденьки, которая держит меня под руку, покрываются серебристым инеем кудри на висках и пушок над верхней губой. Мы стоим на высокой горе. От наших ног до самой земли тянется покатая плоскость, в которую солнце глядится, как в зеркало. Возле нас маленькие санки, обитые ярко-красным сукном.
    - Съедемте вниз, Надежда Петровна! - умоляю я. - Один только раз! Уверяю вас, мы останемся целы и невредимы.
    Но Наденька боится. Все пространство от ее маленьких калош до конца ледяной горы кажется ей страшной, неизмеримо глубокой пропастью. У нее замирает дух и прерывается дыхание, когда она глядит вниз, когда я только предлагаю сесть в санки, но что же будет, если она рискнет полететь в пропасть! Она умрет, сойдет с ума.
    - Умоляю вас! - говорю я. - Не надо бояться! Поймите же, это малодушие, трусость!
    Наденька наконец уступает, и я по лицу вижу, что она уступает с опасностью для жизни. Я сажаю ее, бледную, дрожащую, в санки, обхватываю рукой и вместе с нею низвергаюсь в бездну.
    Санки летят, как пуля. Рассекаемый воздух бьет в лицо, ревет, свистит в ушах, рвет, больно щиплет от злости, хочет сорвать с плеч голову. От напора ветра нет сил дышать. Кажется, сам дьявол обхватил нас лапами и с ревом тащит в ад. Окружающие предметы сливаются в одну длинную, стремительно бегущую полосу... Вот-вот еще мгновение, и кажется, - мы погибнем!
    - Я люблю вас, Надя! - говорю я вполголоса.
    Санки начинают бежать все тише и тише, рев ветра и жужжанье полозьев не так уж страшны, дыханье перестает замирать, и мы наконец внизу. Наденька ни жива ни мертва. Она бледна, едва дышит... Я помогаю ей подняться.
    - Ни за что в другой раз не поеду, - говорит она, глядя на меня широкими, полными ужаса глазами. - Ни за что на свете! Я едва не умерла!
    Немного погодя она приходит к себя и уже вопросительно заглядывает мне в глаза: я ли сказал те четыре слова, или же они только послышались ей в шуме вихря? А я стою возле нее, курю и внимательно рассматриваю свою перчатку.
    Она берет меня под руку, и мы долго гуляем около горы. Загадка, видимо, не дает ей покою. Были сказаны те слова или нет? Да или нет? Да или нет? Это вопрос самолюбия, чести, жизни, счастья, вопрос очень важный, самый важный на свете. Наденька нетерпеливо, грустно, проникающим взором заглядывает мне в лицо, отвечает невпопад, ждет, не заговорю ли я. О, какая игра на этом милом лице, какая игра! Я вижу, она борется с собой, ей нужно что-то сказать, о чем-то спросить, но она не находит слов, ей неловко, страшно, мешает радость...
    - Знаете что? - говорит она, не глядя на меня.
    - Что? - спрашиваю я.
    - Давайте еще раз... прокатим.
    Мы взбираемся по лестнице на гору. Опять я сажаю бледную, дрожащую Наденьку в санки, опять мы летим в страшную пропасть, опять ревет ветер и жужжат полозья, и опять при самом сильном и шумном разлете санок я говорю вполголоса:
    - Я люблю вас, Наденька!
    Когда санки останавливаются, Наденька окидывает взглядом гору, по которой мы только что катили, потом долго всматривается в мое лицо, вслушивается в мой голос, равнодушный и бесстрастный, и вся, вся, даже муфта и башлык ее, вся ее фигурка выражают крайнее недоумение. И на лице у нее написано:
    "В чем же дело? Кто произнес те слова? Он, или мне только послышалось?"
    Эта неизвестность беспокоит ее, выводит из терпения. Бедная девочка не отвечает на вопросы, хмурится, готова заплакать.
    - Не пойти ли нам домой? - спрашиваю я.
    - А мне... мне нравится это катанье, - говорит она краснея. - Не проехаться ли нам еще раз?
    Ей "нравится" это катанье, а между тем, садясь в санки, она, как и в те разы, бледна, еле дышит от страха, дрожит.
    Мы спускаемся в третий раз, и я вижу, как она смотрит мне в лицо, следит за моими губами. Но я прикладываю к губам платок, кашляю и, когда достигаем середины горы, успеваю вымолвить:
    - Я люблю вас, Надя!
    И загадка остается загадкой! Наденька молчит, о чем-то думает... Я провожаю ее с катка домой, она старается идти тише, замедляет шаги и все ждет, не скажу ли я ей тех слов. И я вижу, как страдает ее душа, как она делает усилия над собой, чтобы не сказать:
    "Не может же быть, чтоб их говорил ветер! И я не хочу, чтобы это говорил ветер!"
    На другой день утром я получаю записочку: "Если пойдете сегодня на каток, то заходите за мной. Н.". И с этого дня я с Наденькой начинаю каждый день ходить на каток, и, слетая вниз на санках, я всякий раз произношу вполголоса одни и те же слова:
    - Я люблю вас, Надя!
    Скоро Наденька привыкает к этой фразе, как к вину или морфию. Она жить без нее не может. Правда, лететь с горы по-прежнему страшно, но теперь уже страх и опасность придают особое очарование словам о любви, словам, которые по-прежнему составляют загадку и томят душу. Подозреваются все те же двое: я и ветер... Кто из двух признается ей в любви, она не знает, но ей, по-видимому, уже все равно; из какого сосуда ни пить - все равно, лишь бы быть пьяным.
    Как-то в полдень я отправился на каток один; смешавшись с толпой, я вижу, как к горе подходит Наденька, как ищет глазами меня... Затем она робко идет вверх по лесенке... Страшно ехать одной, о, как страшно! Она бледна, как снег, дрожит, она идет, точно на казнь, но идет, идет без оглядки, решительно. Она, очевидно, решила наконец попробовать: будут ли слышны те изумительные сладкие слова, когда меня нет? Я вижу, как она, бледная, с раскрытым от ужаса ртом, садится в санки, закрывает глаза и, простившись навеки с землей, трогается с места... "Жжжж"... жужжат полозья. Слышит ли Наденька те слова, я не знаю... Я вижу только, как она поднимается из саней изнеможенная, слабая. И видно по ее лицу, она и сама не знает, слышала она что-нибудь или нет. Страх, пока она катила вниз, отнял у нее способность слышать, различать звуки, понимать...
    Но вот наступает весенний месяц март... Солнце становится ласковее. Наша ледяная гора темнеет, теряет свой блеск и тает, наконец. Мы перестаем кататься. Бедной Наденьке больше уже негде слышать тех слов, да и некому произносить их, так как ветра не слышно, а я собираюсь в Петербург - надолго, должно быть, навсегда.
    Как-то перед отъездом, дня за два, в сумерки сижу я в садике, а от двора, в котором живет Наденька, садик этот отделен высоким забором с гвоздями... Еще достаточно холодно, под навозом еще снег, деревья мертвы, но уже пахнет весной, и, укладываясь на ночлег, шумно кричат грачи. Я подхожу к забору и долго смотрю в щель. Я вижу, как Наденька выходит на крылечко и устремляет печальный, тоскующий взор на небо... Весенний ветер дует ей прямо в бледное, унылое лицо... Он напоминает ей о том ветре, который ревел нам тогда на горе, когда она слышала те четыре слова, и лицо у нее становится грустным, грустным, по щеке ползет слеза... И бедная девочка протягивает обе руки, как бы прося этот ветер принести ей еще раз те слова. И я, дождавшись ветра, говорю вполголоса:
    - Я люблю вас, Надя!
    Боже мой, что делается с Наденькой! Она вскрикивает, улыбается во все лицо и протягивает навстречу ветру руки, радостная, счастливая, такая красивая.
    А я иду укладываться...
    Это было уже давно. Теперь Наденька уже замужем; ее выдали или она сама вышла - это все равно, за секретаря дворянской опеки, и теперь у нее уже трое детей. То, как мы вместе когда-то ходили на каток и как ветер доносил до нее слова "Я вас люблю, Наденька", не забыто; для нее теперь это самое счастливое, самое трогательное и прекрасное воспоминание в жизни...
    А мне теперь, когда я стал старше, уже не понятно, зачем я говорил те слова, для чего шутил...
это ты - я, только наоборот

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1255
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #15 : 12 Сентября 2011, 14:31:47 »

Лёгенькое.

 
Собираются, стягиваются с разных мест вызываемые предметы, причем иным приходится преодолевать не только даль, но и давность: с кем больше хлопот, с тем кочевником или с этим - с молодым тополем, скажем, который рос поблизости, но теперь давно срублен, или с выбранным двором, существующим и по сей час, но находящимся далеко отсюда? Поторопитесь, пожалуйста.

 Вот овальный тополек в своей апрельской пунктирной зелени уже пришел и стал, где ему приказано - у высокой кирпичной стены - целиком выписанной из другого города. Напротив вырастает дом, большой, мрачный и грязный, и один за другим выдвигаются, как ящики, плохонькие балконы. Там и сям распределяются по двору: бочка, еще бочка, легкая тень листвы, какая-то урна и каменный крест, прислоненный к стене. И хотя все это только намечено, и еще многое нужно дополнить и доделать, но на один из балкончиков уже выходят живые люди - братья Густав и Антон,- а во двор вступает, катя тележку с чемоданом и кипой книг, новый жилец - Романтовский.

 Со двора, особенно если день солнечный и окна настежь раскрыты, комнаты кажутся налитыми густой чернотой (всегда где-нибудь да бывает ночь - часть суток внутри, а часть снаружи). Романтовский посмотрел на черные окна, на двоих пучеглазых мужчин, наблюдавших за ним с балкона, и, подняв чемодан на плечо, качнувшись, точно кто хватил его по затылку, ввалился в дом. В блеске солнца остались тележка с книгами, бочка, другая бочка, мигающий тополек и надпись дегтем на кирпичной стене. Голосуйте за список номер такой-то. Ее перед выборами намалевали, вероятно, братья.

 Мы устроим мир так: всяк будет потен, и всяк будет сыт. Будет работа, будет что жрать, будет чистая, теплая, светлая...

 (Романтовский вселился в соседнюю. Она была еще хуже ихней. Но под кроватью он нашел гуттаперчевую куколку: тут до него жил, должно быть, семейный).

 Однако, несмотря на то, что мир не обратился еще окончательно и полностью в состояние вещественности, а еще хранил там и сям области неосязаемые и неприкосновенные, братья чувствовали себя в жизни плотно и уверенно. Старший, Густав, служил на мебельном складе; младший находился временно без работы, но не унывал. Сплошь розовое лицо Густава с длинными, торчащими, льняными бровями. Его широкая, как шкап, грудная клетка, и вечный пуловер из крутой серой шерсти, и резинки на сгибах толстых рук,- чтобы ничего не делалось спустя рукава. Оспой выщербленное лицо Антона с темными усами, подстриженными трапецией. Его красная фуфайка И жилистая худощавость. Но когда они оба облокачивались на железные перильца балкона, зады были у них точь-в-точь одинаковые - большие, торжествующие, туго обтянутые по окатам одинаковым клетчатым сукном.

 Еще раз: мир будет потен и сыт. Бездельникам, паразитам и музыкантам вход воспрещен. Пока сердце качает кровь, нужно жить, черт возьми. Густав вот уже два года Копил деньги, чтобы жениться на Анне, купить буфет, ковер.

 По вечерам раза три в неделю она приходила - дебелая, полные руки, широкая переносица в веснушках, свинцовая тень под глазами, раздвинутые зубы, из которых один к тому же выбит. Втроем дули пиво. Она поднимала к затылку голые руки, показывая блестящее рыжее оперение под мышками, и, закинув голову, так разевала рот, что было видно все небо и язычок гортани, похожий на гузок вареной курицы. Обоим братьям был по вкусу ее анатомический смех, они усердно щекотали ее. Днем, пока брат был на работе, Антон сидел в дружественном кабаке или валялся среди одуванчиков на холодной и яркой еще траве на берегу канала и следил с завистью, как громкие молодцы грузят уголь на баржу, или бессмысленно смотрел вверх, в праздное голубое небо, навевающее сон. Но вот,- что-то в налаженной жизни братьев заскочило.

 Еще тогда, когда Романтовский вкатывал тележку во двор, он возбудил в них и раздражение и любопытство. Безошибочным своим нюхом они почуяли: этот - не как все. Обыкновенный смертный ничего бы такого на первый взгляд в Романтовском не увидал, но братья увидали. Он, например, ходил не как все: ступая, особенно приподнимался на упругой подошве: ступит и взлетит, точно на каждом шагу была возможность разглядеть нечто незаурядное поверх заурядных голов. Был он что называется дылда, с бледным востроносым лицом и ужасно беспокойными глазами. Из коротких рукавов двубортного пиджака с какой-то назойливой и никчемной очевидностью (вот и мы, что нам делать?) вылезали долгие кисти рук. Уходил он и приходил в неопределенные часы. В один из первых же дней Антон видел, как он стоит у книжного лотка и приценивается, или даже купил, ибо торговец проворно побил одну книжку о другую - пыльные - и зашел с ними за лоток. Выяснились и другие причуды: свет горит почти всю ночь; необщителен. Раздается голос Антона:

 - Этот франт зазнается. Надо бы посмотреть на него поближе.

 - Я ему продам трубку,- сказал Густав. Туманное происхождение трубки. Ее как-то принесла Анна, но братья признавали только цигарки. Дорогая, еще необкуренная, с полым вставным стерженьком в прямом мундштуке. К ней - замшевый чехольчик.

 - Кто там? Что вам нужно? - спросил Романтовский через дверь.

 - Соседи, соседи,- ответил Густав басом. И соседи вошли, жадно озираясь. На столе обрубок колбасы на бумажке и стопка криво сложенных книг - одна раскрыта на картинке: многопарусные корабли и сверху в углу летящий младенец с надутыми щеками.

 - Давайте знакомиться,- сказали братья.- Живем бок о бок, можно сказать, а все как-то... На комоде спиртовка и два апельсина. - Рад познакомиться,- тихо сказал Романтовский и, присев на край постели, наклонив лоб с налившейся жилой, принялся шнуровать башмаки.

 - Вы отдыхали,- сказал с грозной вежливостью Густав,- мы к вам не вовремя...

 Тот ничего, ничего не ответил; но вдруг выпрямился, повернулся к окну, поднял палец и замер.

 Братья посмотрели: окно как окно- облако, макушка тополя, стена напротив.

 - Вы разве не видите? - спросил Романтовский. Они, красный и серый, подошли к окну, даже высунулись, став одинаковыми. Ничего. И внезапно оба почувствовали: что-то не так- ой, не так! Обернулись. Романтовский в неестественной позе стоял возле комода.

 - Должно быть, показалось,- сказал он, не глядя на них.- Пролетело как будто... Я однажды видел, как упал аэроплан.

 - Это бывает,- согласился Густав.- А мы зашли неспроста. Не желаете ли купить?.. Совершенно новая... И футляр есть...

 - Футляр? Вот как. Я, знаете, редко курю. - Так будете чаще. Посчитаем недорого. Три с полтиной.

 - Три с полтиной. Вот как.

 Он вертел трубку в руках, прикусив нижнюю губу, что-то соображая. Его зрачки не глядели на трубку, а ходили вправо и влево маятником.

 Между тем братья стали раздуваться, расти, они заполнили всю комнату, весь дом, и затем выросли из него. По сравнению с ними, тополек был уже не больше игрушечных деревец, таких валких, из крашеной ваты, на зеленых круглых подставках. Дом из пыльного картона со слюдяными окнами доходил братьям до колен. Огромные, победоносно пахнущие потом и пивом, с бессмысленными говяжьими голосами, с отхожим местом взамен мозга, они возбуждают дрожь унизительного страха. Я не знаю, почему они прут на меня. Умоляю вас, отвяжитесь, я не трогаю вас, не трогайте и вы меня- я уступлю вам- только отвяжитесь.

 - Но мелочью у меня не наберется,- тихо сказал Романтовский.- Вот разве что разменяете десятку.

 Разменяли и, ухмыляясь, ушли. Проверенную на свет ассигнацию Густав спрятал в железную копилку.

 Соседу однако они покоя не дали. Их просто бесило, что, невзирая на состоявшееся знакомство, человек оставался все таким же неприступным. Он избегал с ними встреч, так что приходилось подстерегать и ловить его, чтобы на миг заглянуть в его ускользающие зрачки. Обнаружив ночную жизнь его лампы, Антон не выдержал и, босиком подойдя к двери, из-под которой натянутой золотой нитью сквозил свет, постучал. Но Романтовский не отозвался.

 - Спать, спать,- сказал Антон, хлопая ладонью по двери.

 Свет молча глядел сквозь щель. Антон потеребил ручку. Золотая нить вдруг оборвалась.

 С тех пор оба, особенно Антон, благо днем не работал, установили наблюдение за бессонницей соседа. Но враг был хитер и наделен тонким слухом. Как бы тихонько ни приближаться к двери, свет за ней мгновенно погасал, будто его и вовсе не было,- и только если очень долго стоять, затаив дыхание, в холодном коридоре, можно было дождаться возвращения чуткого луча. Так падают в обморок жуки.

 Слежка оказывалась весьма изнурительной. Наконец братья поймали его как-то на лестнице и затеснили.

 - Предположим, я привык читать по ночам. Какое вам дело? Дайте мне пройти, пожалуйста.

 Когда он повернулся, Густав в шутку сбил с него шляпу. Романтовский поднял ее, ничего не сказав.

 Через несколько дней вечером, улучив мгновение- он возвращался из уборной и не успел юркнуть к себе,- братья столпились вокруг него. Их было только двое, но все-таки они ухитрились столпиться - и пригласили его зайти к ним.

 - Есть пивцо,- сказал Густав, подмигнув. Он попытался было отказаться.

 - Ну чего там, пойдем! - крикнули братья, взяли его под мышки и повлекли. (При этом они чувствовали, какой он худой, тонкие предплечья, слабые, нестерпимый соблазн - эх бы, сжать хорошенько, до хруста,- эх, трудно сдержаться, ну хотя бы ощупать, на ходу, так, легонько...)

 - Больно,- сказал Романтовский.- Оставьте, прошу вас. Я могу идти и один.

 Пивцо, большеротая невеста Густава, тяжелый дух. Романтовского попробовали напоить. Без воротничка, с медной запонкой под большим беззащитным кадыком, с длинным бледным лицом и трепещущими ресницами, он в сложной позе сидел на стуле, кое-что подкрутив, а кое-что выгнув, и когда встал, раскрутился как спираль. Его, впрочем, заставили скрутиться снова, и по совету братьев Анна села к нему на колени, и он, косясь на вздутый подъем ноги в слишком тесной упряжке туфли, преодолевал как мог тоску и не смел косную, рыжую сбросить.

 На минуту им показалось, что он сломлен, что он свой, и Густав даже сказал:

 - Вот видишь. Зря брезговал нашей компанией. Расскажи-ка нам что-нибудь. Нам обидно, что ты все как-то помалкиваешь. Что это ты читаешь по ночам?

 - Старые, старые сказки,- сказал Романтовский таким голосом, что братьям вдруг стало очень скучно. Скука была грозная, душная, но хмель не давал грозе разразиться, а напротив клонил ко сну. Анна сползла с колен Романтовского и задела уже спящим бедром стол: пустые бутылки качнулись, как кегли, и одна упала. Братья клонились, валились, зевали, глядя сквозь сонные слезы на гостя. Он, трепеща и лучась, вытянулся и стал суживаться, и постепенно пропал.

 Так дальше нельзя. Он отравляет жизнь честным людям. Еще, пожалуй, в конце месяца съедет - целый, неразобранный, гордо отворотив нос. Мало того, что он двигается и дышит не как все,- нам никак не удается схватить разницу, нащупать ушко, за которое можно было бы его вытянуть. Ненавистно все то, что нельзя тронуть, взвесить, сосчитать.

 Начались мелкие истязания. Им удалось в понедельник насыпать ему в простыни картофельной муки, которая, как известно, может ночью свести с ума. Во вторник он был встречен на углу - нес в охапке книги - и так был аккуратно взят в коробочку, что книги упали в избранную лужу. В среду смазали доску в уборной столярным клеем. В четверг фантазия братьев иссякла.

 Он молчал, он молчал. А в пятницу, нагнав летучим своим аллюром Антона под воротами двора, сунул ему иллюстрированную газету - хотите, мол, посмотреть? Эта неожиданная вежливость озадачила и еще пуще разожгла братьев.

 Густав велел своей невесте потормошить Романтовского для того, чтобы было к чему придраться. Невольно норовишь покатить мяч, прежде чем ударить ногой. Игривые животные тоже предпочитают подвижной предмет. И хотя Анна, вероятно, была Романтовскому в высшей степени противна своей молочной в клопиных крапинках кожей, пустотой светлых глаз и мокрыми мысками десен между зубов, он счел уместным скрыть неприязнь, боясь, должно быть, пренебрежением к Анне разъярить ее жениха,

 Так как он все равно раз в неделю ходил в кинематограф, то в субботу он взял ее с собой, надеясь, что этим отделается. Незаметно, на приличном расстоянии, оба в новых кепках и красных башмаках, братья потекли вслед,- и на этих сомнительных улицах, в пыльных этих сумерках, были сотни людей как они, но только один Романтовский.

 В продолговатом зальце уже мерцала ночь - лунная ночь собственного производства,- когда братья, таясь и сутулясь, сели в задний ряд. Где-то впереди чуялось томительно-сладостное присутствие Романтовского. Анне по дороге ничего не удалось выудить из неприятного спутника, да и не совсем понимала она, чего Густаву от него нужно. Пока они шли, ей хотелось зевать от одного вида его худобы и грусти. Но в кинематографе она о нем забыла, прижавшись к нему равнодушным плечом. Призраки переговаривались трубными голосами. Барон пригубил вино и осторожно поставил бокал - со стуком оброненного ядра.

 А потом барона ловили. Кто бы узнал в нем главного мошенника? За ним охотились страстно, исступленно. Со взрывчатым грохотом мчался автомобиль. В притоне дрались бутылками, стульями, столами. Мать укладывала спать упоительного ребенка.

 Когда все кончилось, и Романтовский, споткнувшись, вышел в прохладу и мрак, Анна воскликнула: "Ах, это было чудно!.."

 Он откашлялся и через минуту сказал: "Не будем преувеличивать. Все это на самом деле - гораздо скучнее".

 - Сам ты скучный,- возразила она хмуро, а потом тихо засмеялась, вспомнив миленькое дитя.

 Сзади, все на том же расстоянии, текли за ними братья. Оба были мрачны. Оба накачивались мрачной энергией. Антон мрачно сказал:

 - Это все-таки не дело - гулять с чужой невестой. - Особенно в субботний вечер,- сказал Густав. Пешеход, поровнявшись с ними, случайно взглянул на их лица и невольно пошел скорее.

 Вдоль заборов ночной ветер гнал шуршащий мусор. Места пустынные и темные. Слева, над каналом, щурились кое-где огоньки. Справа наспех очерченные дома повернулись к пустырю черными спинами. Через некоторое время братья ускорили шаг.

 - Мать и сестра в деревне,- говорила Анна тихо и довольно уютно среди мягкой ночи.- Когда выйду замуж, может быть съездим туда к ним. Моя сестра прошлым летом... Романтовский вдруг обернулся.

 - Прошлым летом выиграла в лотерею,- продолжала Анна, машинально оглянувшись тоже.

 Густав звучно свистнул.- Ах, да это они! - воскликнула Анна и радостно захохотала.- Ах-ах, какие!..

 - Доброй ночи, доброй ночи,- сказал Густав торопливым запыхавшимся голосом.- Ты что тут, осел, делаешь с моей невестой? - Ничего не делаю, мы были...

 - Но-но,- сказал Антон и с оттяжкой ударил его под ребра.

 - Пожалуйста, не деритесь. Вы отлично знаете... - Оставьте его, ребята,- сказала Анна со смешком. - Должны проучить,- сказал Густав, разгораясь и с нестерпимым чувством предвкушая, как он тоже сейчас по примеру брата тронет эти хрящики, этот хрустящий хребет.

 - Между прочим, со мной однажды случилась смешная история,- скороговоркой начал Романтовский, но тут Густав принялся в ребра ему ввинчивать, ввинчивать все пять горбов своего огромного кулака, и это было совершенно неописуемо больно. Отшатнувшись, Романтовский поскользнулся, чуть не упал, упасть значило бы тут же погибнуть.

 - Пускай убирается,- сказала Анна. Он повернулся и, держась за бок, пошел вперед, вдоль темных, шуршащих заборов. Братья двинулись за ним, почти наступая ему на пятки. Густав, томясь, рычал, это рычание вот-вот могло превратиться в прыжок.

 Далеко впереди сквозил спасительный свет - там была освещенная улица,- и хотя должно быть это горел всего один какой-нибудь фонарь, она казалась, эта пройма в ночи, изумительной иллюминацией, счастливой, лучезарной областью, полной спасенных людей. Он знал, что если пуститься бежать, то все будет кончено, ибо невозможно успеть добежать; надо спокойно и ровно идти, так может быть дойдешь, и молчать, и не прикладывать руки к горящему боку. Он шагал, по привычке взлетая, и казалось, он это делает нарочно, чтобы глумиться,- еще пожалуй улетит.

 Голос Анны: - Густав, отстань от него. Потом не удержишься, сам знаешь,- вспомни, что раз было, когда ты с каменотесом...

 - Молчи, стерва, он знает, что нужно! (Это голос Антона).

 Теперь до области света, где можно уже различить и листву каштана, и кажется тумбу, а там, слева, мост,- до этого замершего, умоляющие света,- теперь, теперь не так уж далеко... Но все-таки не следует бежать. И хотя он знал, что это оплошно, гибельно, он помимо воли, внезапно взлетев и всхлипнув, ринулся вперед.

 Он бежал и будто хохотал на бегу. Густав его настиг в два прыжка. Оба упали, и среди яростного шороха и хруста был один особенный звук, скользкий, раз, и еще раз - по рукоять,- и тогда Анна мгновенно убежала в темноту, держа в руке свою шляпу.

 Густав встал. Романтовский лежал на земле, кашлял и говорил по-польски. Все оборвалось. - А теперь айда,- сказал Густав.- Я его ляпнул. - Вынь,- сказал Антон.- Вынь из него. - Уже вынул,- сказал Густав.- Как я его ляпнул! Они бежали, но не к свету, а через темный пустырь, а когда, обогнув кладбище, вышли в переулок, то переглянулись и пошли обычным шагом.

 Придя домой, они тотчас завалились спать. Антону приснилось, что он сидит на траве и мимо него плывет баржа. Густаву ничего не приснилось.

 Рано утром явились полицейские, они обыскивали комнату убитого и кое о чем расспрашивали Антона, вышедшего к ним. Густав остался в постели - сытый, сонный, красный, как вестфальская ветчина, с торчащими белыми бровями.

 Погодя полиция ушла, и Антон вернулся. Он был в необыкновенном состоянии, давился смехом и приседал, беззвучно ударяя 'кулаком по ладони.

 - Вот умора!- сказал он.- Знаешь, кто он был? Королек!

 Королек по-ихнему значило фальшивомонетчик. И Антон рассказал, что ему удалось узнать: состоял в шайке, оказывается, и только что вышел из тюрьмы, а до того рисовал деньги; вероятно, его пырнул сообщник.

 Густав потрясся от смеха тоже, но потом вдруг переменился в лице:

 - Подсунул, надул мошенник! - воскликнул он и нагишом побежал к шкалу, где хранилась копилка.

 - Ничего, спустим,- сказал Антон.- Кто не знает, не отличит.

 - Нет, каков мошенник,- повторял Густав. Мой бедный Романтовский! А я-то думал вместе с ними, что ты и вправду особенный. Я думал, признаться, что ты замечательный поэт, принужденный по бедности жить в том черном квартале. Я подумал, судя по иным приметам, что ты каждую ночь - выправляя стих или пестуя растущую мысль - празднуешь неуязвимую победу над братьями. Мой бедный Романтовский! Теперь все кончено. Собранные предметы разбредаются опять, увы. Тополек бледнеет и, снявшись, возвращается туда, откуда был взят. Тает кирпичная стена. Балкончики вдвигаются один за другим, и, повернувшись, дом уплывает. Уплывает все. Распадается гармония и смысл. Мир снова томит меня своей пестрой пустотою.

 Берлин, 1933 г.
Записан
это ты - я, только наоборот

587

  • * 23 *
  • *****
  • Карма: +2416/-112
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 10736
  • All your base are belong to us
    • Мой статус
    • Иконка твиттора
    • Просмотр профиля
    • Old homepage
Floral Tribute
« Ответ #16 : 17 Сентября 2011, 12:41:51 »

Каждый человек — это мир, который с ним рождается и с ним умирает;
под всякой могильной плитой лежит всемирная история. (Генрих Гейне)

=*=
Роберт Блох «Цветочное подношение»

Бабушка жила рядом с кладбищем. В ее доме в вазе на столе всегда стояли свежие цветы.
– Ничто не делает комнату такой уютной, как цветы, – частенько повторяла она. – Эд, будь хорошим мальчиком, сбегай-ка и принеси мне что-нибудь красивое. У меня такое чувство, будто вчера после обеда около могилы Уивер что-то появилось. Ты знаешь, где именно. Выбери что-нибудь милое, но только не лилии.
Эд вышел из дома, перепрыгнул через забор и оказался на той стороне кладбища, где были могилы с провалившимися надгробными плитами. Он перебежал дорогу и срезал путь через кусты и статуи.
Эду не было еще и семи лет, а он уже знал наизусть каждую пядь кладбища, мог свободно гулять по нему даже в темноте и с завязанными глазами. Он любил кладбище. Оно было красивее двора и ветхого старого дома, в котором они с бабушкой жили. Когда мальчику исполнилось четыре года, он стал играть на кладбище. Кругом росли кусты и могучие деревья, всюду была зеленая трава, и извилистая тропинка терялась в лабиринте из могильных холмов и белых памятников. Сказочно пели птицы, и не было никого, кто бы смотрел за ним, ругал или мешал. Правда, Эд побаивался старого брюзгу сторожа и прятался от него. Тот жил в большом каменном доме на другом конце кладбища, у главного входа.
Бабушка рассказывала Эду об этом угрюмом человеке и предупреждала, что сторож может поймать его на кладбище.
– Он не любит, когда маленькие мальчики играют там, – сказала бабушка. – И совсем недопустимо играть во время похорон. Можно подумать, что кладбище – его собственность! Нет, если кто и имеет права на кладбище, так это не он, а мы! Ты можешь играть там, когда захочешь и сколько угодно. Но, Эд, старайся не попадаться сторожу на глаза. Гуляй! Мальчишкой бывают только раз в жизни.
Бабушка у Эда была отличная. Она позволяла внуку не спать до поздней ночи и играть в прятки с Сюзи и Джоем среди надгробий. В сущности, это не волновало ее, потому что она сама принимала гостей до полуночи.
Хорошо, что днем к бабушке никто не приходил. Иногда только заходили мальчик-посыльный из продуктового магазина и почтальон – раз в месяц он приносил чек на бабушкину пенсию. Целыми днями бабушка и Эд почти всегда были дома одни.
Зато вечерами бабушка принимала гостей. Они всегда появлялись после ужина, около восьми часов, когда становилось совсем темно. Иногда это была целая компания. Почти всегда приходили мистер Уиллз, миссис Кассиди и Сэм Гейтс. Были и другие гости, но Эд особенно хорошо запомнил этих троих.
Мистер Уиллз был смешным мужчиной. Он всегда ворчал, жаловался на холод и вечно спорил с бабушкой о каком-то месте, которое он называл «мой земельный участок».
– Я даже понятия не имел, до чего там будет холодно! – повторял он, когда сидел у камина в углу и грел руки. – День ото дня я мерзну все сильнее. Я не жалуюсь, пойми меня, пожалуйста, правильно. Это не сравнить с ревматизмом, который у меня: был раньше. Я думал, что они сделают мне все прилично и добротно. Я оставил им так много денег, а они выбрали самые дешевые еловые доски и какую-то блестящую хлопчатобумажную ткань, которые не выдержат первой же зимы.
Да, мистер Уиллз был удивительно ворчлив. У него было худое и бледное старческое лицо со множеством морщин и неизменной печатью дурного настроения. Эду не удавалось внимательно рассмотреть его лицо, потому что сразу после прихода гостей бабушка выключала в доме свет, и лишь огонь в камине освещал гостиную.
– Мы должны экономить, – говорила она Эду. – Моей маленькой пенсии едва хватает на жизнь, не говоря уже о том, что на нее приходится содержать и сироту.
Сиротой был Эд. Он это знал, но не понимал этого слова и не особенно переживал по этому поводу.
Он вообще был каким-то странным мальчиком...
– Если бы можно было представить, что со мной станется! – вздыхал мистер Уиллз. – Этот уча-сток земли принадлежал моей семье. Пятьдесят лет тому назад здесь было пастбище – зеленый луг. Ты ведь помнишь, Ханна?
Ханна – имя бабушки. Ханна Морс. Дедушку звали Роберт Морс. Много лет назад он погиб на войне, и бабушка даже не знала, где он похоронен. Этот дом дедушка построил для бабушки. Эд думал, что мистер Уиллз потому так и горячился.
– Когда Роберт захотел построить этот дом, я продал ему землю, – жаловался мистер Уиллз. – Все было по-честному. Но когда пришли городские власти и потребовали землю под кладбище, они заставили меня продать им все по твердой цене – а вот это уже было непорядочно! Подкупили крючкотворов-законников и лишили человека его законной собственности. Принудительная продажа с торгов! Отчуждение имущества! Я всегда следую принципам морали! Не только в отношении ничтожного клочка земли, которого они меня лишил, но и в любых делах.
– Ну и что вы теперь собираетесь делать?! – спросила миссис Кассиди. – Что вы хотите нам доказать?!
И тут все рассмеялись. Они смеялись негромко. Бабушкины друзья всегда вели себя спокойно и тихо, независимо от хорошего или дурного настроения. Эд с особым интересом наблюдал, как смеется миссис Кассиди, потому что она была крупной женщиной и сотрясалась всем телом. Миссис Кассиди постоянно носила удивительно красивое черное платье, была припудрена и подкрашена. Она часто говорила с бабушкой о чем-то, что называла «пристанищем». Эд помнил, как однажды она сказала: «Я всегда буду им благодарна за свое пристанище. Украшения просто восхитительны даже зимой. А видели бы вы резьбу по дереву. Просто безукоризненно. Все это ручная работа, настоящее красное дерево! Они действительно не пожалели никаких денег. Я так им благодарна! Очень благодарна. Они, конечно, поставили бы и памятник, если бы я не запретила в завещании. Простая гранитная плита из Вермонта выглядит более скромно и достойно. Правда?»
Эд не совсем понимал миссис Кассиди. Впрочем, ему всегда казалось интереснее послушать Сэма Гейтса. Сэм единственный любил заниматься с Эдом.
– Ну, парень! – говорил он. – Маршируй ко мне, да садись рядом! Рассказать тебе о великом сражении?
Сэм выглядел еще молодо и постоянно смеялся. Он сидел обычно у камина. Эд располагался у его ног и слушал волнующие истории. Например, ту, в которой Сэм встречался с Эйбом Линкольном, нет, не с президентом, а с адвокатом из Спрингфильда, штат Иллинойс. Или что-нибудь еще похлеще – про кровавые бои.
– Мы в шестьдесят четвертом году знали, за что бились! Мальчик мой, я думаю, что мне посчастливилось. Я не так стар, как Уиллз. Я так и не успел жениться и не создал семьи, как вот тот старик в углу. Ну и что? Ведь кончили-то мы все одинаково же – верно, друзья?
И Сэм, подмигивая, оглядывал всех. Порой это сердило бабушку.
– Ты что, всегда так будешь себя вести? – одергивала она его. – Думаешь, если вы все так любите бывать на людях и можете заходить сюда, потому что этот дом стоит на земле, которая, так сказать, прилегает к основному участку, у тебя есть право морочить голову шестилетнему мальчишке? Это просто неприлично!
Когда бабушка так говорила, она была очень рассержена. Тогда Эд поднимался и выходил из дома, чтобы поиграть с Сюзи и Джоем.
Спустя год Эд вспоминал и никак не мог вспомнить, когда впервые начал играть с этими деть-ми. Часы, проведенные с ними, он помнил ясно и отчетливо. Другие подробности выскользнули из памяти: где они жили, кто были их родители, почему Сюзи и Джой приходили только вечером и звали его, стоя под окном кухни: «Хэлло, Эдди! Пойдем играть!» Джой был темноволосым тихим мальчиком примерно девяти лет. Сюзи – ровесницей Эду, или чуть младше. У нее были каштановые локоны. Она всегда носила платье с рюшами, которое очень боялась запачкать, и поэтому больше уделяла внимание наряду, а не игре. Эд был восхищен ее красотой. Каждую ночь дети играли в прятки на холодном, темном кладбище: они тихо звали друг друга по именам и негромко смеялись.
Даже сейчас Эд помнил, какими тихими были эти дети. Но остального про них он не помнил. Отчетливей всего он видел перед собою лицо Сюзи, слышал ее смех и голос.
Позже он никогда и никому не рассказывал об этих своих воспоминаниях. Позже, когда произошла вся катастрофа. А началась она с того, что пришли из школы люди и спросили бабушку, почему Эд не пошел в первый класс. Они поговорили с нею, затем с Эдом. С волнением он вспомнил, как бабушка заплакала. Затем пришел большой мужчина в голубом и показал ей пачку бумаг... Эд не мог даже спокойно вспоминать об этом. После прихода мужчины не стало ни вечеров у камина, ни игр на кладбище, и даже Джой и Сюзи пропали бесследно. Мужчина довел бабушку до слез, говоря о неспособности и небрежности в том, что он называл «опекунством». И все это произошло потому, что Эд по глупости проболтался ему об играх на кладбище и бабушкиных друзьях.
– Вы совсем сбили с толку бедного ребенка, разве вы этого не видите?! – спросил мужчина бабушку. – Так дальше не может продолжаться, миссис Морс. Внушать ребенку эту нездоровую чепуху о мертвых!
– Они не мертвые! – закричала на него бабушка. Эд никогда еще не видел ее в такой ярости. – Они друзья – мои и моего внука! Я всю жизнь прожила в этом доме с того времени, как муж погиб на Филиппинах, и впервые сегодня в этот дом вошел чужой человек! Мои соседи приходят к нам регулярно. Мы живем бок о бок. Они не мертвые! Для Эда и для меня они значат много больше, чем люди вашего сорта!
Но мужчина даже не слушал бабушку, он не задавал больше никаких вопросов. И все остальные мужчины и дамы были дружелюбны и вежливы. Они забрали с собою Эда в город, в сиротский дом. Это был конец. В сиротском доме не было ежедневно свежих цветов. Хотя Эд познакомился со многими детьми, он не встретил таких, как Джой и Сюзи. И дети, и взрослые очень хорошо относились к нему. И миссис Уэрд, директор, сказала Эду, что он должен видеть в ней свою маму – это единственное, что она может для него сделать. Он не знал, что она хочет этим сказать. А она не объяснила. Она не говорила, что случилось с бабушкой, почему она не приходит к нему. Ничего миссис Уэрд не отвечала Эду и тогда, когда он спрашивал ее о своем прошлом. И это было лучше для него. Он пытался забыть все, что происходило с ним до сиротского дома. И постепенно Эд забыл все.
Так прошло двадцать лет... И сейчас он с таким трудом пытался все вспомнить. Он очень хотел вспомнить все.
* * *
Когда Эд собрался идти в армию, пришло письмо от бабушки. Это было одно из немногих пи-сем, которые Эд получил за свою одинокую жизнь. И поначалу адрес и имя Ханны Морс ни о чем не сказали ему. Да и письмо – пара строк, написанных дрожащей рукой на линованной бумаге – не прояснило его туманных воспоминаний. «Я была в санатории, – писала бабушка, – но теперь я опять дома и разузнала все о том подлом плане, который они осуществили, чтобы получить тебя в свой руки. Если ты, Эд, хочешь вернуться домой...» Эд в отчаянии затосковал по дому. Но он уже был в солдат-ской форме и ожидал приказа. Конечно, он ответил бабушке. Он написал, что слишком долго был за океаном, и, кроме того, выслал ей деньги.
Иногда бабушкины письма доходили до Эда. Она писала, что ждет его в отпуск. Она регулярно читает газеты. Сэм Гейтс говорит, что война – это такое ужасное дело.
Сэм Гейтс... Эд стал взрослым мужчиной. И Сэм для него принадлежал уже миру нереальному. Но бабушка вновь писала ему о фантастических личностях – о мистере Уиллзе, миссис Кассиди, о «новых друзьях», которые теперь приходят к ней. «У меня всегда много свежих цветов, дорогой Эд, – писала бабушка. – Не проходит и дня, чтобы они на той стороне не играли свою грустную музыку. Конечно, я уже не так здорова, как раньше, – мне уже 77 лет, но цветы я приношу себе, несмотря ни на что».
С тех пор как Эда ранили, письма приходить перестали. На долгое время для Эда все остановилось: только кровать, доктора, медсестры, уколы и боли. Из этого состояла жизнь Эда. Из этого да из попыток все вспомнить – все про детство. Однажды Эд уже почти собрался все рассказать врачу, но вовремя сдержался. Об этом нельзя никому говорить и рассчитывать, что тебя поймут. Эд уже имел массу неприятностей и вовсе не хотел попасть в сумасшедший дом. Вскоре он выздоровел и вновь написал письмо. Прошло почти два года. Война уже закончилась. Так много всего произошло, что Эд едва надеялся на ответ. Ханне Морс теперь восемьдесят, если...
Он получил ответ за пару дней до выписки из госпиталя. «Дорогой Эд...» Такой же дрожащий почерк, вероятно, и листок из той же линованной тетради. Ничего не изменилось. Бабушка все еще ждала и звала, что он не откажется приехать. Произошло нечто странное, о чем она хотела ему сообщить. Помнит ли Эд еще старого угрюмого человека, сторожа кладбища? Прошлой зимой он попал под поезд. И с тех пор он живет по соседству и вечерами вместе с другими соседями приходит к ней в гости. Сейчас он с нею очень дружен и даже симпатичен ей, не то что раньше. Они так много расскажут Эду, когда он вернется... И Эд вернулся...
* * *
Спустя двадцать лет Эд вернулся. До этого был долгий месяц в Гонолулу, полный самых невероятных людей и событий. Ночи, проведенные в баре, девочка по имени Пегги, медсестра по имени Линда, рабочий из госпиталя, который предлагал Эду на сэкономленные деньги открыть дело.
На корабле все постоянно говорили о России, об инфляции, о проблеме. Эд слушал, кивал и пытался вспомнить слова, которые употреблял Сэм Гейтс, когда рассказывал об Эйбе Линкольне из Спрингфилда штата Иллинойс. Эд написал миссис Ханне Морс о намерении приехать и полетел самолетом. Последние сорок миль он проехал на автобусе. Он перекусил на вокзале уже в сумерки по-ехал в город. Такси доставило Эда до бабушкиного дома. От волнения Эд задрожал, когда вышел у дома на углу кладбища; он заплатил водителю. Машина уехала. Эд, собравшись духом, постучал в дверь. Он глубоко вздохнул. Открылась дверь – он был дома. Он знал, что он дома, потому что ничего не изменилось. Совсем ничего. Бабушка была все той же бабушкой. Она стояла у двери, маленькая и очаровательная. Очень, очень старая женщина. Она, освещенная огнем в камине, взглянула на внука и сказала:
– Эд, мальчик! Ты ли это, правда? Какую шутку сыграла память! Я думала, что ты все еще маленький мальчик! Иди ко мне, Эд, иди сюда. Сначала вытри ботинки.
Он вытер ботинки о циновку и вошел в комнату. Затем подложил в камин полено и сел на стул.
– В мои годы все уже делается не так просто, мальчик, – вздохнула бабушка. Она села напротив внука и улыбнулась.
– Ты не должна жить одна, – сказал Эд.
– Одна? Но я не одинока! Ты уже не помнишь мистера Уиллза и остальных соседей? Они тебя не забыли. Они только и говорят что о твоем возвращении.
– Правда? – спросил Эд и уставился на огонь.
– Конечно. Ты же знаешь, Эд!
– Да. Только я думал...
Бабушка улыбнулась.
– Я тебя понимаю. Ты попал под влияние этих людей, которые так ничего и не поняли. Я встретилась с одним таким в санатории. Они держали меня почти десять лет, пока я не поняла, как нужно себя с ними вести. Вечная болтовня о духах, привидениях. В конце концов я сделала вид, что соглашаюсь с ними. И они отпустили меня домой. Мне кажется, что с тобой все было также. Но ты сейчас не знаешь, чему верить по-настоящему.
– Да, бабушка, я не знаю.
– Ах, мальчик, не волнуйся. Тебе же нельзя волноваться, у тебя же прострелены легкие.
– Мои легкие? Откуда ты знаешь про них?
– Они написали мне письмо, – сказала бабушка. – Не знаю, правда ли то, что они написали, или нет, мне безразлично. Я знаю, что ты не боишься. Ты не вернулся бы, если бы боялся. Не так ли, Эд?
– Да, бабушка. Я думал, что если даже мне остается жить совсем немного, я все равно, должен приехать сюда. Кроме того, я хочу раз и навсегда узнать, правда ли...
Он замолчал и ждал, что она ответит. Но бабушка только кивнула и склонила голову набок.
– Ты скоро все узнаешь.
Миссис Ханна Морс улыбнулась, и Эд сразу вспомнил все её хорошо знакомые жесты и привычки. Будь что будет, а этого у него никому не отнять: он был у себя дома.
– Боже мой, почему же они задерживаются?
Бабушка быстро встала и подошла к окну.
– Они опаздывают.
– Ты уверена, что они придут?
Эд сказал это и тут же пожалел о сказанном. Бабушка резко повернулась к нему.
– Да, придут, у меня нет никаких сомнений. Может, я ошиблась в тебе? Может, ты не уверен?
– Не сердись, бабушка.
– Я не сержусь. Ах, Эд, может, они вдолбили тебе, маленькому, в голову свою чушь, и ты теперь ничего не можешь вспомнить?
– Конечно, я помню. Я помню все, даже Сюзи и Джоя. И свежие цветы каждый день. Но...
– Цветы... – бабушка посмотрела на внука. – Да, ты помнишь, и я рада этому. Ты каждый день приносил мне свежие цветы, правда?
Она взглянула на стол. В центре его стояла пустая ваза.
– Может быть, это можно поправить? Если принесешь цветы. Сейчас. До их прихода.
– Сейчас?
– Пожалуйста, Эд.
Он молча прошел в кухню и открыл дверь во двор. Светила луна. Было достаточно светло, чтобы отыскать тропинку к забору, за которым в серебристом великолепии лежало кладбище. Эд не почувствовал никакого страха. Он вообще ничего не почувствовал. Он перелез через забор и не обратил внимания на резкую внезапную боль в груди. Затем он пошел по дорожке, посыпанной гравием. Он шагал медленно между могилами, вспоминая каждый метр.
Цветы. Свежие цветы со свежих могил. Это была абсолютная чушь, и он почувствовал, что уже вполне свихнулся – его можно отправлять в сумасшедший дом. И все-таки это было правдой. Это должно быть правдой. Он увидел холмик у самой ограды. На нем был простой столбик из дерева, и рядом лежал одинокий букет.
Эд нагнулся. Взяв букет, он ощутил свежесть и влажную шероховатость недавно срезанных черенков.
Луна светила очень ярко. Он прочел буквы на дощечке, прибитой к столбу: «ХАННА МОРС. 1870-1949».
Ханна Морс – это была бабушка. Цветы были свежие. Могила была явно сегодняшняя.
Эд медленно пошел назад. Ему стало очень плохо. Он с трудом перевалил через забор, боясь выронить цветы, но он все же перелез и не выронил, хотя ему было очень больно. Он открыл дверь и вошел в комнату, где догорал огонь в камине. Бабушки дома не было. Эд поставил цветы в вазу. Бабушки не было, не было и ее друзей. Но Эда теперь это совсем не беспокоило.
Они непременно придут снова. И мистер Уиллз, и миссис Кассиди, и Сэм Гейтс. Скоро он снова услышит, как его зовут тонкие детские голоса под окном кухни: «Хэлло, Эд-ди!» Наверное, сегодня вечером он не сможет выйти. У него чересчур болит грудь. Но он когда-нибудь все равно выйдет на улицу. А пока они будут навещать его дома.
Эд улыбнулся и опустился в кресло перед камином. Он был дома и ждал.
=*=
    nw: American Gods, Better Call Saul, Gintama
  • nr: Ajin, Канеман, Баркер «Сотканный мир»
  • ng: Magic: the Gathering, Shogi, Go/Baduk
Не согласен — возражай.
Возражаешь — предлагай.
Предлагаешь — делай!

587

  • * 23 *
  • *****
  • Карма: +2416/-112
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 10736
  • All your base are belong to us
    • Мой статус
    • Иконка твиттора
    • Просмотр профиля
    • Old homepage
Хорошие рассказы
« Ответ #17 : 16 Декабря 2011, 11:12:58 »

Человек — единственное животное,
для которого собственное существование является проблемой:
её он должен решить и от неё нельзя никуда уйти. (Эрих Фромм)

=*=
Олег Дивов
ЗАПОМНИМ ТАНЮ МЁРТВОЙ


Имена и отчества изменены.
Временной ряд намеренно искажён.
Заключительная фраза не написана.


Утром в воскресенье Таня распахнула окно. Уселась над десятиэтажной пропастью. Нажала кнопку мобильного. За стеной, на кухне, раздался звонок.
— Здравствуй, мама. Пожалуйста, сосчитай до трёх.
— Раз… — начала отсчёт мама.
Похоже, я стал последним из посторонних, с кем Таня говорила. Она звонила в субботу вечером, искала мою жену. Той не было дома — честно, не было. Обычным своим голосом человека, не уверенного ни в чем вообще, Таня спросила: а когда же?.. И мы принялись выяснять, какой сегодня день недели.
Таня вечно путалась в днях и числах. И у меня, как нарочно, работа такая, что нет разницы, осень на дворе или пятница. Поэтому мы с Таней всегда спотыкались на датах и дружно смеялись над этим.
Мне почему-то казалось, что Таня маленькая плотненькая шатенка. А она была светло-русой и очень худой.
— Два… — сказала мама.
Я знал, что Тане осталось недолго. Давно уже знал. Но финальный отрезок пути она проскочила как-то очень быстро. Бац — и нету человечка. Вообще странно вышло: неделю Таня пролечилась в стационаре, на выходные девчонку спокойно отпустили домой, в субботу её вдруг скрутило, она попыталась обратиться к единственному человеку, которому доверяла, а человека не оказалось на месте, а ехать снова в клинику Таня не захотела…
Понятное дело, мало, кто клинику любит.
А человек — тот самый — не смог бы выручить Таню. Он её уже полгода как «отпустил».
Уважаю профессионалов. Они все хотя бы чуточку сволочи. Как минимум, стараются ими быть. Ведь в любой работе наступает рано или поздно момент, когда надо делать жёсткий выбор. Спилить приржавевшую гайку. Обрубить текст на полуслове. Отдать безнадёжного клиента психиатрам.
Наверное лучше так. Чтобы себя уберечь для следующих гаек, книг, людей. Только осадок гнусный остаётся. И без него нельзя, ведь если намеренно забывать эти моменты выбора — не накопится опыт. Опыт, нужный позарез, чтобы становиться год от года всё более эффективным профи.
Вот дерьмо какое: страдание — непременная составляющая жизни любого мастера.
Как ни парадоксально, в ту субботу даже прямой отказ в помощи мог оттянуть развязку. Четко рассчитанный щелчок по носу дал бы Тане стимул продержаться до понедельника. Вижу и слышу, будто так было на самом деле: пара-тройка профессионально выверенных фраз, и эта интонация, от которой у меня по коже мурашки, и остановившийся, словно внутрь обращенный, взгляд специалиста, приходящего в себя после тяжелой работы…
Психологи не дают клятву Гиппократа. Но это не имеет значения. Просто кто-то пришёл в мир спасать души и жизни, а кто-то — окучивать клиентуру, страдающую легкими отклонениями. Я видел и таких психологов, и таких. Из моей жены вырос спасатель. У меня на глазах. Черт побери, девять лет бок о бок. Довелось наблюдать ситуации, какие нормальному человеку и не снились.
Впрочем, из вашего покорного слуги за эти годы тоже… Не пай-мальчик вырос.
Эх, весело было с психиатрами водку пить. Только запах нейролептиков в коридорах меня нервировал. Он такой особенный — ничего общего со стандартной больничной атмосферой. Дрянной запашок.
— Три! — сказала мама.
Таниной маме, в общем, повезло. Относительно, но повезло. Насколько можно считать везением то, что детей у тебя было двое, и старший до сих пор на этом свете — вдобавок, здоров, нормален. Пережить своего единственного ребенка… Не хочу об этом думать. Недаром пары, у которых гибнет даже новорожденный… Нет, не хочу. Видел. Знаю. А однажды сам простоял неделю на грани.
Оцените фразу: «Ваш младенец поступил в ужасном состоянии, и откачивать его взялись чисто для галочки, но он вдруг проявил такую волю к жизни, что мы им заинтересовались».
Произносится смертельно усталым голосом, начисто лишенным выражения. Голосом человека, которому уже все равно. Потому что кого-то сегодня так и не откачали.
Профессионалы, мать их.
И ведь сам временами ничуть не лучше. Пусть в другой области, но тоже иногда с людьми работаешь в прямом контакте. И, бывает, такая безжалостность наружу лезет, хоть в зеркало плюй. Когда от усталости, когда от нервов, а когда и вполне намеренно. Оглаживаешь начинающих авторов, поддерживаешь, они смелеют, наглеют, а ты срываешься, и — хлоп! — глубокий редакторский разбор. По самые гланды. Заодно проверка на вшивость. Обидится пострадавший, значит, слабак.
Скажете, дедовщина? Ничего подобного. Нас долбают каждого, постоянно, все, кому не лень. Отовсюду. Зачастую не с той стороны, откуда можешь принять критику благодарно. Работа такая. Взялся за нее — будь готов получать от начала до конца и во все дырки.
Кто сказал — врачей, поваров и священников не трогать?
Когда идет волна, сметает всех.
У Тани профессии не было вообще.
Успей она увлечься каким-то стоящим делом… Ой, вряд ли. Таня в принципе не могла ничем всерьез интересоваться. Ей для этого было слишком тяжко жить. Она скакала по верхам, быстро разочаровывалась, остывала, впадала в тоску…
На счёт «три» она прыгнула.
Опытный психиатр Васильич — пятнадцать лет больничного стажа, признанный мастер, симпатяга, умница, душа-человек, специалист в расцвете сил и на пике формы, — хлопнул тогда водки и заявил:
— Нельзя такие вещи говорить, об этом и думать-то, если честно, дурно, но как хорошо, что девочку Бог прибрал… Отмучилась бедняжка.
Вот не знаю, что сказал Игорь, который последнее время Таню «вел». И знать не хочу. Игоря в отделении по-тихому недолюбливали. Он дело свое знал, но пациентов воспринимал чисто функционально. Будто разладившиеся машины, за попытку исправить которые надо взять как можно больше денег.
Когда он вскоре трагически погиб — столь нелепо, что просто не рискну об этом написать, — все натурально взвыли. Как не любили Игоря, так и взвыли: тихо, но отчетливо. Слишком уж он соригинальничал, даже для психиатра.
Там еще один потом скончался, тоже не по-людски, а с выкрутасом. В общем, никакой связи и ни малейшего налета мистики. Просто ушли люди. Они вообще — уходят. И вы уйдете. Про себя не знаю. С тех пор, как меня оставили мучительные, изводящие душу мысли о грядущем небытии — ни в чем не могу быть уверенным.
Умирать легко. Гадко приближаться к смерти. А под самый занавес человек обычно ничего страшного не чувствует. Похожее со мной было однажды, на запредельной температуре. Поэтому я никогда не боялся смерти. Боялся того, что будет после. Многим свойственно воспринимать мир «за чертой» как бесконечную темноту, в которой маленькой испуганной точкой пульсирует освободившееся от тела сознание.
А теперь представьте хотя бы на секундочку бесконечную темноту, в которой вас — НЕТ!
Ведь именно так оно должно выглядеть, если по правде-то.
Сейчас там, в темноте, нет Тани. Однажды не будет вас.
В один прекрасный день — ничего не будет.
Тогда наверняка исчезну и я. Уж этот-то барьер мне не перешагнуть. Да и какой смысл? В моей профессии, если отбросить свойственный ей цинизм, необычайно силен элемент служения. Пока служишь, можешь работать. Пока работаешь — жив.
А кому служить некому, или незачем, или не дают — и так бывает, — тот начинает убивать себя, и однажды достигает цели.
Наши, в принципе, сами не мрут.
Можно, конечно, служить вообще народу, любимой отчизне, да хоть партии и правительству, но это все самообман и временная отсрочка надлома. В действительности ты всегда служишь конкретному человеку. Тогда и остальные земляне принимают твое служение с удовольствием.
В противном случае начинается раздрай. Вроде бы всем-всем-всем нужен, всеми обожаем, а счастья нет. И ты… Правильно. Берешь курс на выход.
Нелепая мысль — может, в Тане погиб «творческий человек»? Просто не успевший даже попробовать состояться. Таня остро чувствовала свою ненужность и бессмысленность. Но была не в силах переломить ситуацию. Не могла «по психике». Клинч. Пат.
Когда я обнаружил, что мне некому больше служить, аудитория это очень скоро почувствовала. «Больно смотреть, как ты себя убиваешь», — сказал один добрый искренний читатель. А я ему врал. Про общую усталость и кризис среднего возраста, который непременно пройдет.
Врал, потому что боялся признать — я себя давно похоронил. Каждый день было страшно просыпаться: словно шагаешь с корабля на Остров Мертвых. Во снах твоя настоящая жизнь, а наяву… Любовь испарилась, музыка не радует, спиртное только оглушает, даже гнать по трассе лучше с пассажирами за спиной: иначе так и подмывает врезаться.
Ходишь, общаешься, решаешь проблемы, в чем-то участвуешь, даже совершаешь психоактивные действия, а на самом деле постоянно держишь себя за охвостье. Потому что если расслабишься, вдруг подкатывает к горлу вопрос: зачем эта мышиная возня? На фоне грядущего низвержения во тьму ничто не стоит затраченных усилий.
Бац! Преставился. А там, за чертой, даже Тани нет — маленькой глупенькой несчастной девчонки, измученной душевной болезнью.
Никого там нет.
И тебя не будет.
Рассуждая логически, умирать от отсутствия любви и служения — такая же бессмыслица, как без этого жить.
— Три… — сказала мама.
Потом, много позже, её мама приехала к моей жене. Поблагодарить за то, что девочка протянула лишний год. Они поговорили, распили бутылку вина, мама оставила в подарок для нашего сына прелестную мягкую игрушку, а жене — одну из последних фотографий Тани.
Трогательный дар. В яблочко.
Такая, блядь, работа у психотерапевта.
Мне кажется, временами они нарочно подставляются, самую чуточку, в попытке узнать и пережить больше. Но земля-то круглая, покатая, и иногда, намеренно пропустив удар, можно поскользнуться и больно ушибиться.
Вы бы видели, как они готовятся к сеансам. И как «стряхиваются» после. Как общаются с себе подобными. Как гордятся мастерами и презирают халтурщиков в своих рядах. Каким огнем горят их глаза, когда все получается, и как они несчастливы, если становится ясно: клиента не вытянуть.
Есть совершенно особенные моменты, феерические, невероятные.
Но в целом это просто еще одна профессия.
Вредная.
— Можешь посмотреть, как выглядела Таня.
Мне хотелось жену обнять, поцеловать, растормошить, сделать хоть что-то — надежный партнер, верный друг, пусть и без прежней глубокой близости, но дорогой же человек… Этого было нельзя. Она пришла и села рядом, вся исполненная непередаваемой грусти, скорее, пожалуй, светлой, поминальной. И протянула фотографию.
Таня на фото полулежала — спиной в пушистом зеленом кусте неизвестного мне растения. Безвольно раскинув тонкие руки. Очень хотела быть худенькой, и стала. На эту ерунду ее хватило. На жизнь уже нет. В объектив девушка смотрела абсолютно отрешенно.
— Никогда бы не подумал. Мне казалось, Таня совсем другая. Слушай, она тут будто приготовившись к полету… Ты не знаешь?..
— Её нашли лежащей на спине.
Точка.
Я мог на этом оборвать рассказ, но тогда он не был бы историей о профессионалах. Об этих хоть немного сволочах и хоть чуточку циниках. О невинных жертвах комплекса совершенства. Об единственых дезертирах, которых, поймав, не казнят (это не про военных, конечно, но и текст не об убийцах — вроде бы).
Хотя некоторых судят. Или, как минимум, осуждают.
Но надо ведь еще попасться…
Да хоть ты ни разу и не попался, самый беспощадный судья для профи — он сам. Как от себя ни прячься, как себя ни обманывай, внутренний оценщик всегда настороже. Бессознательное никогда не упустит случая кольнуть тебя в слабое место. Обычно — когда ты спишь.
Мне случается во сне читать свои ненаписанные тексты, после этого глаза сильно режет, а текстов все равно не помнишь.
Иногда держишь в руках тома, которых никогда не выпускал, дивишься обложкам и названиям. От этого глазам не больно.
Не пробовал узнать, грезится ли нечто сугубо рабочее психологам-психотерапевтам, и какие места потом у них болят. И у психиатров не спрашивал. Не рискнул лезть в это дело, поделикатничал. Хотя, например, знаю: Васильичу, бывает, снится, что снова в армию забрали. Это если с ним по жизни случилась несправедливость, и бессознательное вопиет об обиде. Психиатры не жалуют термин «бессознательное». А бессознательному их мнение до лампочки, вот оно и выталкивает кошмары наружу.
И Игорю покойному та же пакость временами снилась.
И мне.
— Два.. — сказала мама.
Я помню, как Таню отпустили умирать, и в этом не было ничего постыдного ни для нее, ни для зачитавшего приговор.
Мы ложились спать, банально спать, потому что я в то время не работал ночами. И жена вдруг сказала:
— Не вытяну я Таню. Придется ее отпустить.
Сказала грустно и чуточку напряженно, ей очень нужно было «проговорить» свою проблему и оценить реакцию другого человека. Уверен, эта реплика много раз была произнесена мысленно, прежде, чем раздалась в нашей спальне.
— И что ее ждет?
— Будут просто лечить. Крепко посадят на таблетки.
— И?.. — я догадывался, что самое важное уже сказано, но не хватало последнего штриха.
— Она покончит с собой.
Знаете, мир не рухнул.
Никогда я не подписывался работать при жене диспетчером, но так вышло. Дергать человека по мобильному, когда он ведет сеанс, последнее дело. А ординаторская, где стационарный телефон, от кабинета психотерапии далеко. Поэтому много всякого народу звонило нам домой. Только я отчего-то запомнил и мгновенно узнавал именно Танин голос. Если честно, голоса у всех были похожие — им, несчастным, и звонить-то было тяжело, — но Таню я выделял. Кстати, она меня ни разу не разбудила. За что ей отдельное спасибо, ведь от диспетчера требовались мягкость и вкрадчивость, каковые я демонстрировал вопреки самому дурному настроению — после того, как разок спросонья налаял на больного, а потом стало очень стыдно.
Мне было искренне жаль этих людей. Тем более, они составляли работу жены. Работу человека, без поддержки которого я не стал бы специалистом в своей области.
И наоборот.
На этом пути мы нанесли друг другу множество ударов, зачастую
чересчур болезненных. Но с такими, как мы двое, иначе нельзя было. Чтобы из человека, напоказ самоуверенного, вылупился просто уверенный в себе… Особенно когда самоуверенность зиждется сплошь на страхах, травмах, злобе… А кое у кого еще и подавленная тяга к убийству брыкается иногда. И на том спасибо: все-таки не латентная педофилия или вульгарный алкоголизм, а достойная суровая болячка.
Мы постарались вытянуть один другого. Со мной получилось, кажется, не очень. Но хотя бы профессионально я дорос до уровня «эксперта», как это называют в играх. Есть, куда развиваться. Супруга ушла подальше.
Потом жена скажет, что я очень жестокий человек, а сама она не злая, просто агрессивная. Увы, в отношении нее я так и не научился различать грань между здоровой агрессией и лютой ненавистью ко всему живому. Говорят, защитные реакции на болевые раздражители у всех разные, и выглядят почти всегда непривлекательно. Боюсь, мне не дано разглядеть подобные тонкости. Или не требуется.
Специфика моей работы: иногда остроту зрения надо искусственно
приглушать, а то и вовсе смотреть на мир искоса.
Но если человек таким «замыленным» взглядом ежедневно окидывает свою личную жизнь, для меня это означает, что он внутренне совершенно одинок.
Все нормально. Так живут миллионы. И пусть себе живут. Зачем им тренированный глаз? Чтобы однажды увидеть себя в зеркале и ужаснуться?
Не надо. При жизни такой взгляд приносит только страдания. А там, куда ушла Таня — и где её окончательно и бесповоротно нет, — все равно не на что будет смотреть. И нечем. И некому.
Вообще, лучше оставайтесь здесь.
— Раз! — сказала мама.
Таня звонила, жаловалась, что с психиатрами ей скучно, спрашивала, почему бы не увидеться, не поговорить. Жена мягко, но непреклонно отодвигала её. Иногда мне кажется, что я могу воспроизвести некоторые характерные фразы, однако память тут же затирает их. Способность чувствовать боль другого человека, как собственную, не самая удобная черта, когда делают больно твоему другу, а ты не в состоянии помочь. Или я слишком много накрутил лишнего вокруг этой истории и теперь «вру как очевидец»? Я же был самый дальний от места происшествия свидетель.
Таня звонила трижды. Дальше был долгий перерыв, и сразу тот субботний вечер. Про который еще пришлось выяснить, что он именно субботний, и Таня смеялась в трубку своим обычным нервным рваным смешком.
Утром в воскресенье она села на подоконник и нажала кнопку мобильного.
После, наверное, случилось ещё множество суицидов в этом мире, только как мне было на них всегда плевать, так отношение и не поменялось. Мало ли, какие люди убивают себя. Мало ли, зачем. Я видел это в армии, потом застал одно вполне литературное убийство с последующим самоубийством в университете. И уж Таня, которая просто обязана была умереть… Не понимая, не чувствуя собственного мнения на её счёт, я принял точку зрения профессионалов. Согласился, что Танина смерть — выход из ситуации. Разумный. Даже милосердный по отношению к девочке.
Мёртвой ей было лучше. И всем было лучше.
Я так и запомнил её для себя — мёртвой.
За стеной, на кухне, раздался звонок.
— Здравствуйте, Таня!
Я медленно пошёл в сторону кухонной двери, и как раз под «жду вас, до встречи» опёрся плечом о косяк.
— Таня?..
Жена посмотрела на меня странно. Чтобы в подробностях описать этот взгляд, понадобился бы немаленький абзац.
— С того света не звонят! — сказала она немного резче, чем следовало.
Не только мне сказала. Может, и вовсе не мне.
Опустила глаза. В который раз я невольно отметил, как идут ей зрелые годы и материнство. Особой, редкой красоты женщина, стала ещё интереснее.
И уж чего-чего, а уверенности ей теперь хватало с лихвой. Она могла позволить себе роскошь быть, а не казаться. Как следствие — не скрывать чувства.
Прошла мимо, подчеркнуто стараясь не задеть. И так, по-прежнему с опущенными глазами, бодро произнесла:
— Тот не психотерапевт, кто не пережил суицид клиента!
Интонация у неё оказалась ещё сложнее, чем взгляд — абзаца на два. Наверное, я бы просто запутался, пытаясь это расшифровать. Но самое главное прозвучало чётко. С металлическим звоном.
Она стала настоящим жестким профессионалом, который знает себе цену, намерен достичь очень многого, и ни при каких обстоятельствах не пропадёт.
Можно было собирать вещи и уходить.


10.05.2003
Первая публикация — журнал «Знамя», 2003.
=*=

Источник: http://divov.livejournal.com/315254.html
« Последнее редактирование: 16 Декабря 2011, 11:24:06 от Шаннар »
    nw: American Gods, Better Call Saul, Gintama
  • nr: Ajin, Канеман, Баркер «Сотканный мир»
  • ng: Magic: the Gathering, Shogi, Go/Baduk
Не согласен — возражай.
Возражаешь — предлагай.
Предлагаешь — делай!

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1255
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #18 : 05 Января 2012, 04:04:39 »


удача моя снова скисла, и я в то время слишком нервничал от чрезмерного пития; шары дикие, сил нет; слишком паршиво всё, чтоб ходить искать обычного перестоя, какой-нибудь оттяжной работенки типа экспедитора или кладовщика, поэтому я пошел на мясокомбинат, захожу прямо в контору.

а я тебя раньше нигде не видел? спрашивает мужик.

не-а, соврал я.

я там уже был года 2 или 3 назад, прошел всю бумажную мутотень, сдал анализы и так далее, и они повели меня вниз по лестнице, 4 пролета вниз, и там становилось все холоднее и холоднее, а полы покрывала пленка крови, зеленые полы, зеленые стены. мне объяснили, что нужно делать, - нажимать кнопку, и тогда через дыру в стене раздается грохот, будто защитники на поле столкнулись, или слон в капкан попал, и оно выползает - что-то дохлое, причем его много, кровавое, и он мне показал: берешь и кидаешь на грузовик, а потом опять кнопку нажимаешь, и выползает другой, а потом ушел. только он скрылся, я снял с себя робу, каску, сапоги (на 3 размера меньше выдали), поднялся по лестнице и свалил оттуда. а теперь вот вернулся - снова застрял.

староват ты для такой работы.

хочу немного подкачаться, мне нужна тяжелая работа, хорошая трудная работа, соврал я.

а справишься?

сплошные мускулы. я раньше на ринге дрался, с самыми лучшими.

вот как?

ага.

ммм, по лицу видать. должно быть, круто приходилось.

да что там лицо. у меня были быстрые руки. и до сих пор быстрые. надо было хоть что-то ловить, чтоб хорошо смотрелось.

я слежу за боксом. что-то твоего имени не припоминаю.

я под другим дрался - Пацан Звездная Пыль.

Пацан Звездная Пыль? не помню я Пацана Звездную Пыль.

я дрался в Южной Америке, в Африке, в Европе, на островах. в глуши, в общем.

поэтому у меня в трудовой такие пробелы - не люблю писать “боксер”, потому что люди думают, я или шучу, или вру. просто оставляю пробелы и ну его на хер.

ладно, приходи на медкомиссию. в 9:30 завтра утром, определим тебя на работу.

говоришь, потяжелее хочешь?

ну, если у вас что-нибудь другое есть...

нет, сейчас нету. знаешь, тебе на вид уже полтинник. прямо не знаю, правильно ли я поступаю. нам тут не нравится, когда такие люди, как ты, наше время тратят.

я не люди - я Пацан Звездная Пыль.

ладно, пацан, рассмеялся он, РАБОТУ мы тебе дадим!

мне не понравилось, как он это сказал.

2 дня спустя я через проходную вошел в деревянный сарай, где показал какому-то старику свой квиток, на котором стояло мое имя: Генри Чарльз Буковски-мл., и он отправил меня к погрузочной платформе - я должен был найти там Турмана. я пошел. на деревянной скамейке сидели в ряд мужики они посмотрели на меня так, будто я гомосексуалист или инвалид в коляске.

я же взглянул на них с тем, что в моем воображении было легким презрением, и протянул со своей самой лучшей трущобной интонацией:

где тут Турман? мне сказали его найти.

кто-то показал.

Турман?

ну?

я у вас работаю.

да?

да.

он посмотрел на меня.

а сапоги где?

сапоги?

нету, ответил я.

он сунул руку под лавку и протянул мне пару. пару старых жестких задубевших сапог. я их натянул. та же самая история: на 3 размера меньше. пальцы у меня расплющились и согнулись.

затем он вручил мне окровавленную робу и жестяную каску. я стоял перед ним, пока он закуривал или, как сказали бы англичане, зажигал сигарету. он выкинул спичку спокойным и мужским росчерком руки.

пошли.

там сидели одни негры, и когда я подошел, они на меня посмотрели так, будто все они - черные мусульмане. во мне почти шесть футов росту, они же все были выше меня, а если и не выше, то в 2-3 раза шире.

Чарли! завопил Турман.

Чарли, подумал я. Чарли, совсем как я, это славно.

под каской я уже весь вспотел.

дай ему РАБОТУ!!

господи боже мой, о господи ты ж боже мой, во что превратятся милые и легкие вечера? почему такого не случается с Уолтером Уинчеллом[1], верующим в Американский Путь? я ли не был самым блестящим студентом на курсе Антропологии?

что же произошло?

Чарли подвел меня к платформе и поставил перед пустым грузовиком в полквартала длиной.

обожди тут.

тут подбежало несколько черных мусульман с тачками, клочковато и бугристо выкрашенными белым, будто краску смешали с куриным пометом. в каждой навалено по куче окороков, плававших в водянистой сукровице. нет, они в ней даже не плавали, они сидели, будто свинцовые, будто пушечные ядра, будто смерть.

один из парней запрыгнул в кузов у меня за спиной, а другие начали швырять в меня эти окорока, я их ловил и перекидывал тому, который стоял за спиной, он поворачивался и забрасывал их в кузов. окорока прилетали БЫСТРО, тяжелые, и каждый новый тяжелее предыдущего. как только я избавлялся от одного, следующий уже летел ко мне по воздуху. я понимал, что меня пытаются сломать. скоро я уже потел, потел так, будто все краны развинтили, спина болела, запястья болели, руки ныли, все ныло, а дохлая энергия истощилась до последней невозможной унции.

я еле-еле видел, едва мог собраться и поймать хотя бы еще один окорок, а потом кинуть его дальше, хоть еще один и кинуть. кровь забрызгала меня с головы до пят, в руки беспрерывно прилетал мягкий, мертвый, тяжелый ПЛЮХ, окорок слегка подавался, как женская задница, а я слишком ослаб, не могу даже сказать, эй, да что это с вами, К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ, такое, парни? окорока летят, а я верчусь, пригвожденный, как тот чувак на кресте, под этой жестяной каской, а те знай бегают себе с тачками окороков окороков окороков, и, наконец, все они опустошаются, а я стою, покачиваясь и втягивая в себя желтый электрический свет.

то была ночь в преисподней. что ж, мне всегда нравилась ночная работа.

давай!

меня отвели на другой склад, наверху сквозь здоровенную дыру в дальней стене еще половина бычка, а может и целый бычок, да, оттуда лезли бычки целиком, подумать только, со всеми четырьмя ногами, и один такой вылезал из стены на крюке, его только что зарезали, мало того, останавливается прямо надо мной, повис у меня над головой на этом своем крюке.

его только что убили, подумал я, только что проклятущую тварь зарезали. как они людей от бычков отличают? откуда им знать, что я не бычок?

ЛАДНО - КАЧАЙ!

качать?

вот именно - ТАНЦУЙ С НИМ!

чего?

ох ты госполи боже мой! ДЖОРДЖ, иди сюда!

Джордж подлез под мертвого бычка, сграбастал его. РАЗ. побежал вперед. ДВА.

побежал назад. ТРИ. побежал далеко вперед, бычок завис почти параллельно земле.

кто-то нажал на кнопку, и он его заполучил, захапал для всех мясников мира.

захапал для всех дуркуюших сплетниц, хорошо отдохнувших глупых домохозяек мира в 2 часа дня, в своих халатиках, затягивающихся вывоженными красным сигаретами и почти ничего уже не чувствующих.

меня засунули под следующего.

РАЗ.

ДВА.

ТРИ.

он у меня в руках, его мертвые кости против моих живых, его мертвое мясо против моего живого, и пока эти кости и эта тяжесть впивались в меня, я думал об операх Вагнера, о холодном пиве, думал о манящей пиздёшке, сидящей на диванчике напротив нога на ногу, задрав юбку повыше, а у меня в руке стакан, и я медленно, но верно убалтываю ее, пробираясь в пустой разум ее тела, и тут Чарли заорал ВЕШАЙ ЕЕ В КУЗОВ!

я зашагал к грузовику, из стыда перед поражением, преподанным мне мальчишкой на школьных дворах Америки, я знал, что ни за что не должен уронить тушу на землю, ибо это верный признак того, что я струсил, что я не мужик, и, следовательно, заслуживаю немногого, только презрительных ухмылок, насмешек, да трепки, в Америке надо быть победителем, выхода никакого тут нет, и ты должен выучиться драться ни за что, ничего не спрашивая, а кроме того, если я бычка уроню, то скорее всего придется его поднимать, и он кроме этого испачкается. а я пачкаться не хочу, или, скорее, им не хочется, чтобы он пачкался.

я вошел в крытый кузов.

ВЕШАЙ!

крюк, свисавший с потолка, оказался тупым, будто большой палец с сорванным ногтем. зад бычка оттягиваешь назад и целишься вверх, суешь его хребтом на крюк снова и снова, а крюк не проходит. МАТЬ ТВОЮ В ЖОПУ!!! одна щетина и сало, жёстко, жёстко все.

ДАВАЙ! ДАВАЙ ЖЕ!

я выдавил из себя весь последний запас сил, и крюк вошел, прекрасное зрелище, диво, как крюк вонзается, бычок этот зависает сам по себе, с плеч долой, висит ради халатиков и бакалейных сплетен.

ШЕВЕЛИ МОСЛАМИ!

285-фунтовый негритос, наглый, резкий, четкий, убийственный, вошел в кузов, щелчком подвесил свое мясо, свысока взглянул на меня.

у нас тут цепочка!

лады, командир.

я вышел вперед него. меня уже поджидал следующий бычок. всякий раз, загружая себе на плечи следующего, я был уверен, что он последний, с которым мне справиться, но я все время повторял

еще один один - и всё а потом бросаю.

на хуй.

они ведь ждут, чтобы я все бросил, я читал это по глазам, по улыбкам, когда они думали, что я не вижу. мне не хотелось дарить им победу. я пошел за следующим бычком. игрок до последнего вздоха, до последнего рывка некогда блиставшего игрока - я кинулся на мясо.

прошло 2 часа, когда кто-то завопил ПЕРЕРЫВ.

я не умер. отдохну минут десять, кофейку выпью, и меня им уже отсюда не выкинуть. следом за ними я зашагал к подъехавшему обеденному киоску. я видел, как в ночи от бачка с кофе поднимается пар; видел пончики, сигареты, бисквиты и бутерброды под яркими электрическими лампочками.

ЭЙ, ТЫ!

кричал Чарли. Чарли, как и я.

чего, Чарли?

пока на перерыв не ушел, залезь-ка в тот грузовик, выведи его отсюда и поставь к рампе 18.

мы его только что загрузили, этот грузовик в полквартала длиной. рампа 18 находилась на другой стороне грузового двора.

дверцу открыть мне удалось, залезть в кабину - тоже. внутри раскинулось мягкое кожаное сиденье, такое славное, что я сразу понял если не дать ему бой, то я тут мгновенно закемарю. грузовики водить я не умел. я глянул вниз: полдюжины сцеплений, тормозов, педалей и прочего. я повернул ключ - машина все-таки завелась. потыкал в педали, подергал сцепления, пока грузовик не покатился, и повел его через весь двор к рампе 18, все время думая - когда я вернусь, тележка с обедом уже уедет. а для меня это трагедия, просто трагедия. я припарковал грузовик, заглушил мотор и еще минутку посидел, впитывая добрую мягкость кожаного сиденья. потом открыл дверцу и вылез. промахнулся мимо ступеньки, или что там должно было торчать, и шлепнулся наземь вместе со всей этой окровавленной робой и в бога душу мать каской, как подстреленный. больно не было, я ничего не почувствовал. поднялся я как раз в ту минуту, когда киоск выезжал за ворота и сворачивал на дорогу. я увидел, как они возвращаются к рампе, хохоча и закуривая.

я снал сапоги, снял робу, каску и направился ко времянке у центрального входа, швырнул робу, каску и сапоги на стойку. старик взглянул на меня:

как? бросаешь такую ХОРОШУЮ работу?

скажи им, чтоб переслали мне чек за 2 часа по почте или засунули его себе в жопу, мне по фиг!

я вышел наружу. перешел через дорогу в мексиканский бар, выпил там пива и поймал автобус до дому. всеамериканский школьный двор снова меня выставил.
это ты - я, только наоборот

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1255
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #19 : 04 Апреля 2012, 13:11:55 »

    Нас  втолкнули  в  просторную  белую  комнату.  По  глазам
 резанул яркий свет, я  зажмурился.  Через  мгновение  я  увидел
 стол,  за  ним четырех субъектов в штатском, листающих какие-то
 бумаги. Прочие арестанты теснились в  отдалении.  Мы  пересекли
 комнату  и присоединились к ним. Многих я знал, остальные были,
 по-видимому, иностранцы. Передо мной стояли  два  круглоголовых
 похожих  друг  на друга блондина, я подумал: наверно, французы.
 Тот, что пониже, то и дело подтягивал брюки — явно нервничал.
     Все это  тянулось  уже  около  трех  часов,  я  совершенно
 отупел,  в  голове  звенело.  Но  в  комнате  было  тепло,  и я
 чувствовал себя вполне  сносно:  целые  сутки  мы  тряслись  от
 холода.  Конвойные  подводили  арестантов  поодиночке  к столу.
 Четыре  типа  в  штатском  спрашивали  у  каждого   фамилию   и
 профессию.  Дальше  они  в  основном не шли, но иногда задавали
 вопрос: "Участвовал в краже боеприпасов?" или: "Где был  и  что
 делал  десятого  утром?" Ответов они даже не слушали или делали
 вид, что не  слушают,  молчали,  глядя  в  пространство,  потом
 начинали  писать. У Тома спросили, действительно ли он служил в
 интернациональной бригаде. Отпираться было бессмысленно —  они
 уже изъяли документы из его куртки. У Хуана не спросили ничего,
 но  как  только  он назвал свое имя, торопливо принялись что-то
 записывать.
     — Вы же знаете, — сказал Хуан, — это мой брат  Хозе  --
 анархист.  Но  его  тут  нет. А я политикой не занимаюсь и ни в
 какой партии не состою.
     Они молча продолжали писать. Хуан не унимался:
     — Я ни в  чем  не  виноват.  Не  хочу  расплачиваться  за
 других. — Губы его дрожали. Конвойный приказал ему замолчать и
 отвел в сторону. Настала моя очередь.
     — Ваше имя Пабло Иббиета?
     Я сказал, что да. Субъект заглянул в бумаги и спросил:
     — Где скрывается Рамон Грис?
     — Не знаю.
     — Вы прятали его у себя с шестого по девятнадцатое.
     — Это не так.
     Они  стали  что-то записывать, потом конвойные вывели меня
 из комнаты. В коридоре между двумя  охранниками  стояли  Том  и
 Хуан. Нас повели. Том спросил у одного из конвоиров:
     — А дальше что?
     — В каком смысле? — отозвался тот.
     — Что это было — допрос или суд?
     — Суд.
     — Ясно. И что с нами будет?
     Конвойный сухо ответил:
     — Приговор вам сообщат в камере.
     То,   что   они  называли  камерой,  на  самом  деле  было
 больничным подвалом. Там было дьявольски холодно и вовсю гуляли
 сквозняки. Ночь напролет  зубы  стучали  от  стужи,  днем  было
 ничуть не лучше. Предыдущие пять дней я провел в карцере одного
 архиепископства — что-то вроде одиночки, каменный мешок времен
 средневековья.  Арестованных  была  такая прорва, что их совали
 куда придется. Я не сожалел об этом чулане: там я не коченел от
 стужи, был один, а это порядком выматывает. В подвале у меня по
 крайней мере была компания. Правда,  Хуан  почти  не  раскрывал
 рта: он страшно трусил, да и был слишком молод, ему нечего было
 рассказывать.  Зато  Том  любил  поговорить  и  к  тому же знал
 испанский отменно.
     В подвале были скамья и  четыре  циновки.  Когда  за  нами
 закрылась  дверь,  мы  уселись и несколько минут молчали. Затем
 Том сказал:
     — Ну все. Теперь нам крышка.
     — Наверняка,  --  согласился  я.  --  Но  малыша-то  они,
 надеюсь, не тронут.
     — Хоть брат его и боевик, сам-то он ни при чем.
     Я  взглянул  на  Хуана:  казалось,  он  нас не слышит. Том
 продолжал:
     — Знаешь, что они вытворяют в Сарагосе? Укладывают  людей
 на  мостовую  и  утюжат  их  грузовиками.  Нам  один марокканец
 рассказывал, дезертир. Да еще говорят, что  таким  образом  они
 экономят боеприпасы.
     — А как же с экономией бензина?
     Том меня раздражал: к чему он все это рассказывает?
     — А офицеры прогуливаются вдоль обочины, руки в карманах,
 сигаретки   в  зубах.  Думаешь,  они  сразу  приканчивают  этих
 бедолаг? Черта с  два!  Те  криком  кричат  часами.  Марокканец
 говорил, что сначала он и вскрикнуть-то не мог от боли.
     — Уверен,  что  тут они этого делать не станут, — сказал
 я, — чего-чего, а боеприпасов у них хватает.
     Свет проникал в подвал через  четыре  отдушины  и  круглое
 отверстие в потолке слева, выходящее прямо в небо. Это был люк,
 через который раньше сбрасывали в подвал уголь. Как раз под ним
 на   полу   громоздилась   куча   мелкого   угля.   Видимо,  он
 предназначался для и топления лазарета, потом  началась  война,
 больных  эвакуировали,  а  уголь  так  и остался. Люк, наверно,
 забыли  захлопнуть,  и  сверху  временами   накрапывал   дождь.
 Внезапно Том затрясся:
     — Проклятье!  --  пробормотал  он. — Меня всего колотит.
 Этого еще не хватало!
     Он встал и начал разминаться. При каждом движении  рубашка
 приоткрывала  его  белую мохнатую грудь. Потом он растянулся на
 спине,  поднял  ноги  и  стал  делать  ножницы:  я  видел,  как
 подрагивает  его  толстый  зад.  Вообще-то  Том  был  крепыш  и
 все-таки жирноват. Я невольно  представил,  как  пули  и  штыки
 легко, как в масло, входят в эту массивную и нежную плоть. Будь
 он худощав, я бы, вероятно, об этом не подумал. Я не озяб и все
 же  не  чувствовал ни рук, ни ног. Временами возникало ощущение
 какой-то пропажи, и я озирался, разыскивая  свою  куртку,  хотя
 тут же вспоминал, что мне ее не вернули. Это меня огорчило. Они
 забрали  нашу  одежду  и  выдали  полотняные  штаны,  в которых
 здешние больные ходили в самый разгар лета. Том поднялся с пола
 и уселся напротив.
     — Ну что, согрелся?
     — Нет, черт побери. Только запыхался.
     Около  восьми  часов  в  камеру  вошли  комендант  и   два
 фалангиста.  У  коменданта  в  руках  был  список. Он спросил у
 охранника:
     — Фамилии этих трех?
     Тот ответил:
     — Стейнбок, Иббиета, Мирбаль.
     Комендант надел очки и поглядел в список.
     — Стейнбок... Стейнбок... Ага, вот он. Вы  приговорены  к
 расстрелу. Приговор будет приведен в исполнение завтра утром.
     Он поглядел в список еще раз:
     — Оба других тоже.
     — Но это невозможно, — пролепетал Хуан. — Это ошибка.
     Комендант удивленно взглянул на него:
     — Фамилия?
     — Хуан Мирбаль.
     — Все правильно. Расстрел.
     — Но я же ничего не сделал, — настаивал Хуан.
     Комендант пожал плечами и повернулся к нам:
     — Вы баски?
     — Нет.
     Комендант был явно не в духе.
     — Но  мне  сказали, что тут трое басков. Будто мне больше
 делать  нечего,  кроме  как  их  разыскивать.  Священник   вам,
 конечно, не нужен?
     Мы промолчали. Комендант сказал:
     — Сейчас  к  вам придет врач, бельгиец. Он побудет с вами
 до утра.
     Козырнув, он вышел.
     — Ну,  что  я  тебе  говорил,  --  сказал  Том.   —   Не
 поскупились.
     — Это  уж  точно  -- ответил я. — Но мальчика-то за что?
 Подонки!
     Я сказал это из чувства справедливости,  хотя,  по  правде
 говоря,  паренек не вызывал у меня ни малейшей симпатии. У него
 было слишком тонкое лицо, и страх смерти исковеркал  его  черты
 до  неузнаваемости. Еще три дня назад это был хрупкий мальчуган
 — такой мог бы и понравиться,  но  сейчас  он  казался  старой
 развалиной,  и  я  подумал,  что, если б даже его отпустили, он
 таким бы и остался на всю жизнь. Вообще-то мальчишку  следовало
 пожалеть,  но  жалость  внушала мне отвращение, да и парень был
 мне почти противен.
     Хуан  не   проронил   больше   ни   слова,   он   сделался
 землисто-серым:  серыми  стали  руки,  лицо.  Он  снова  сел  и
 уставился округлившимися глазами в  пол.  Том  был  добряк,  он
 попытался взять мальчика за руку, но тот яростно вырвался, лицо
 его исказила гримаса.
     — Оставь  его,  --  сказал  я  Тому.  -- Ты же видишь, он
 сейчас разревется.
     Том послушался с неохотой: ему хотелось как-то  приласкать
 парнишку — это отвлекло бы его от мыслей о собственной участи.
 Меня  раздражали  оба. Раньше я никогда не думал о смерти — не
 было случая, но теперь мне ничего не оставалось, как задуматься
 о том, что меня ожидает.
     — Послушай, — спросил Том, — ты хоть кого-нибудь из них
 ухлопал?
     Я промолчал. Том принялся расписывать, как он подстрелил с
 начала августа шестерых. Он определенно не отдавал себе  отчета
 в  сложившемся  положении, и я прекрасно видел, что он этого не
 хочет. Да и сам я  покуда  толком  не  осознавал  случившегося,
 однако  я уже думал о том, больно ли умирать, и чувствовал, как
 град жгучих пуль  проходит  сквозь  мое  тело.  И  все  же  эти
 ощущения  явно  не  касались сути. Но тут я мог не волноваться:
 для ее уяснения впереди была целая ночь. И вдруг Том  замолчал.
 Я  искоса  взглянул  на него и увидел, что и он посерел. Он был
 жалок, и я подумал: "Ну вот, начинается!"  А  ночь  подступала,
 тусклый  свет сочился сквозь отдушины, через люк, растекался на
 куче угольной пыли, застывал бесформенными пятнами на полу. Над
 люком я заприметил звезду: ночь была морозной и ясной.
     Дверь отворилась, в подвал вошли два охранника. За ними —
 белокурый человек в бельгийской военной форме. Поздоровавшись с
 нами, он произнес:
     — Я врач. В этих прискорбных обстоятельствах я  побуду  с
 вами.
      Голос  у  него  был приятный, интеллигентный. Я спросил у
 него:
     — А собственно, зачем?
     — Я весь к вашим услугам. Постараюсь сделать все от  меня
 зависящее, чтобы облегчить вам последние часы.
     — Но почему вы пришли к нам? В госпитале полно других.
     — Меня  послали именно сюда, — ответил он неопределенно.
 И тут же торопливо добавил: — Хотите  покурить?  У  меня  есть
 сигареты  и даже сигары. — Он протянул нам английские сигареты
 и гаванские сигары, мы отказались. Я  пристально  посмотрел  на
 него, он явно смутился. Я сказал ему:
     — Вы явились сюда отнюдь не из милосердия. Я вас узнал. В
 тот день,  когда  меня  взяли, я видел вас во дворе казармы. Вы
 были с фалангистами.
     Я собирался выложить ему все, но, к своему  удивлению,  не
 стал    этого   делать:   бельгиец   внезапно   перестал   меня
 интересовать. Раньше если уж я к кому-нибудь  цеплялся,  то  не
 оставлял  его  в  покое  так  просто.  А  тут  желание говорить
 бесследно исчезло.  Я  поджал  плечами  и  отвел  глаза.  Через
 несколько   минут  поднял  голову  и  увидел,  что  бельгиец  с
 любопытством наблюдает за мной. Охранники уселись  на  циновки.
 Долговязый  Педро не знал, куда себя деть от скуки, другой то и
 дело вертел головой, чтобы не уснуть.
     — Принести лампу? — неожиданно спросил Педро.
     Бельгиец кивнул головой, и я подумал, что интеллигентности
 в нем не больше, чем в деревянном  чурбане,  но  на  злодея  он
 похож все-таки не был. Взглянув в его холодные голубые глаза, я
 решил,  что он подличает от недостатка воображения. Педро вышел
 и вскоре вернулся с керосиновой лампой и поставил  ее  на  край
 скамьи.  Она  светила  скудно,  но  все  же это было лучше, чем
 ничего. Накануне мы сидели в потемках. Я  долго  вглядывался  в
 световой  круг  на потолке. Вглядывался как завороженный. Вдруг
 все это исчезло, круг света погас. Я очнулся и  вздрогнул,  как
 под невыносимо тяжелой ношей. Нет, это был не страх, не мысль о
 смерти.  Этому просто не было названия. Скулы мои горели, череп
 раскалывался от боли.
     Я поежился и  взглянул  на  своих  товарищей.  Том  сидел,
 упрятав  лицо  в  ладони,  я  видел  только  его  белый  тучный
 загривок. Маленькому Хуану становилось все хуже:  рот  его  был
 полуоткрыт,  ноздри вздрагивали. Бельгиец подошел и положил ему
 руку на плечо: казалось, он  хотел  мальчугана  подбодрить,  но
 глаза  его  оставались  такими  же  ледяными. Его рука украдкой
 скользнула  вниз  и  замерла  у  кисти.  Хуан  не  шевельнулся.
 Бельгиец  сжал  ему  запястье  тремя  пальцами,  вид у него был
 отрешенный, но при этом он слегка отступил,  чтобы  повернуться
 ко  мне спиной. Я подался вперед и увидел, что он вынул часы и,
 не отпуская руки, с минуту глядел на них. Потом он отстранился,
 и рука Хуана безвольно упала.  Бельгиец  прислонился  к  стене,
 затем, как если бы он вспомнил о чем-то важном, вынул блокнот и
 что-то  в  нем  записал. "Сволочь! — в бешенстве подумал я. —
 Пусть только попробует щупать у меня пульс, я ему тут  же  харю
 разворочу".  Он  так  и  не  подошел  ко мне, но когда я поднял
 голову, то поймал на себе его взгляд. Я не отвел глаз. Каким-то
 безынтонационным голосом он сказал мне:
     — Вы не находите, что тут прохладно?
     Ему и в  самом  деле  было  зябко:  физиономия  его  стала
 фиолетовой.
     — Нет, мне не холодно, — ответил я.
     Но  он не сводил с меня своего жесткого взгляда. И вдруг я
 понял, в чем дело.  Я  провел  рукой  по  лицу:  его  покрывала
 испарина.  В  этом  промозглом подвале, в самый разгар зимы, на
 ледяных  сквозняках  я  буквально  истекал  потом.  Я  потрогал
 волосы: они были совершенно мокрые. Я почувствовал, что рубашку
 мою хоть выжимай, она плотно прилипла к телу. Вот уже не меньше
 часа   меня   заливало  потом,  а  я  этого  не  замечал.  Зато
 скотина-бельгиец все прекрасно видел. Он  наблюдал,  как  капли
 стекают  по  моему  лицу,  и наверняка думал: вот свидетельство
 страха, и страха  почти  патологического.  Он  чувствовал  себя
 нормальным  человеком  и  гордился, что ему сейчас холодно, как
 всякому нормальному человеку. Мне захотелось подойти и дать ему
 в морду. Но при первом же движении мой стыд и ярость исчезли, и
 я в полном равнодушии опустился на скамью. Я  ограничился  тем,
 что  снова  вынул  платок  и  стал  вытирать  им  шею. Теперь я
 явственно  ощущал,  как  пот  стекает  с  волос,  и  это   было
 неприятно.  Впрочем, вскоре я перестал утираться: платок промок
 насквозь, а пот все не иссякал. Мокрым был даже  зад,  и  штаны
 мои прилипали к скамейке. И вдруг заговорил маленький Хуан:
     — Вы врач?
     — Врач, — ответил бельгиец.
     — Скажите... а это больно и... долго?
     — Ах,  это...  когда...  Нет, довольно быстро, — ответил
 бельгиец отеческим тоном.  У  него  был  вид  доктора,  который
 успокаивает своего платного пациента.
     — Но  я слышал... мне говорили... что иногда... с первого
 залпа не выходит.
     Бельгиец покачал головой:
     — Так бывает,  если  первый  залп  не  поражает  жизненно
 важных органов.
     — И тогда перезаряжают ружья и целятся снова?
     Он помедлил и добавил охрипшим голосом:
     --- И на это нужно время?
     Его  терзал  страх  перед  физическим  страданием:  в  его
 возрасте это естественно. Я же о  подобных  вещах  не  думал  и
 обливался  потом  вовсе  не  из  страха  перед болью. Я встал и
 направился к угольной куче. Том вздрогнул и взглянул на меня  с
 ненавистью:  мои  башмаки  скрипели, это раздражало. Я подумал:
 неужели мое лицо стало таким же серым?
     Небо было великолепно, свет не проникал в мой угол, стоило
 мне взглянуть вверх, как я увидел созвездие Большой  Медведицы.
 Но  теперь все было по-другому: раньше, когда я сидел в карцере
 архиепископства, я мог видеть клочок неба  в  любую  минуту,  и
 каждый раз оно пробуждало во мне различные воспоминания. Утром,
 когда   небеса   были  пронзительно-голубыми  и  невесомыми,  я
 представлял атлантические пляжи. В полдень, когда солнце было в
 зените, мне вспоминался севильский бар, где я когда-то  попивал
 мансанилью,  закусывая  анчоусами  и  оливками.  После полудня,
 когда  я  оказывался  в  тени,  припоминалась  глубокая   тень,
 покрывающая половину арены, в то время как другая половина была
 залита солнцем; и мне грустно было видеть таким способом землю,
 отраженную  в  крохотном клочке неба. Но теперь я глядел в небо
 так, как хотел: оно не вызывало в памяти решительно ничего. Мне
 это больше нравилось. Я вернулся на место и сел рядом с  Томом.
 Помолчали.
     Через  некоторое время он вполголоса заговорил. Молчать он
 просто не мог: только произнося слова вслух, он осознавал себя.
 По-видимому, он обращался ко мне,  хотя  и  смотрел  куда-то  в
 сторону.  Он,  несомненно,  боялся  увидеть меня таким, каким я
 стал — потным и пепельно-серым: теперь мы были похожи друг  на
 друга, и каждый из нас стал для другого зеркалом. Он смотрел на
 бельгийца, на живого.
     — Ты в состоянии это понять? — спросил он. — Я нет.
     Я тоже заговорил вполголоса. И тоже поглядел на бельгийца.
     — О чем ты?
     — О  том,  что  вскоре  с  нами  произойдет такое, что не
 поддается пониманию. — Я почувствовал,  что  от  Тома  странно
 пахнет.  Кажется,  я  стал ощущать запахи острее, чем обычно. Я
 съязвил:
     — Ничего, скоро поймешь.
     Но он продолжал в том же духе:
     — Нет, это непостижимо.  Я  хочу  сохранить  мужество  до
 конца,  но я должен по крайней мере знать... Значит, так, скоро
 нас выведут во  двор.  Эти  гады  выстроятся  против  нас.  Как
 по-твоему, сколько их будет?
     — Не знаю, может, пять, а может, восемь. Не больше.
     — Ладно.  Пусть  восемь.  Им крикнут: "На прицел!" — и я
 увижу восемь винтовок,  направленных  на  меня.  Мне  захочется
 отступить  к  стене,  я  прислонюсь  к ней спиной, изо всех сил
 попытаюсь в нее втиснуться, а она будет отталкивать меня, как в
 каком-то ночном кошмаре. Все это я могу представить. И знал  бы
 ты, до чего ярко!
     — Знаю, — ответил я. — Я представляю это не хуже тебя.
     — Это,  наверно, чертовски больно. Ведь они метят в глаза
 и рот, чтобы изуродовать лицо, — голос его стал злобным. —  Я
 ощущаю  свои  раны, вот уже час, как у меня болит голова, болит
 шея. И это не настоящая боль,  а  хуже:  это  боль,  которую  я
 почувствую завтра утром. А что будет потом?
     Я  прекрасно  понимал,  что  он  хочет  сказать, но мне не
 хотелось, чтобы он об этом догадался. Я ощущал такую же боль во
 всем теле, я носил ее в себе, как маленькие рубцы и шрамы. Я не
 мог к ним привыкнуть, но так же, как он, не придавал им особого
 значения.
     — Потом? — сказал я сурово. — Потом  тебя  будут  жрать
 черви.
     Дальше  он  говорил  как  бы с самим собой, но при этом не
 сводил глаз с бельгийца. Тот, казалось,  ничего  не  слышал.  Я
 понимал,  почему  он  здесь: наши мысли его не интересовали: он
 пришел наблюдать за нашими телами, еще полными  жизни,  но  уже
 агонизирующими.
     — Это   как  в  ночном  кошмаре,  --  продолжал  Том.  --
 Пытаешься о чем-то думать, и тебе кажется, что у тебя  выходит,
 что  еще  минута  --  и  ты  что-то  поймешь,  а  потом все это
 ускользает, испаряется, исчезает. Я говорю себе: "Потом?  Потом
 ничего  не  будет".  Но я не понимаю, что это значит. Порой мне
 кажется, что я почти понял... но тут все снова ускользает, и  я
 начинаю  думать  о  боли, о пулях, о залпе. Я материалист, могу
 тебе в этом поклясться, и, поверь, я  в  своем  уме  и  все  же
 что-то  у  меня  не  сходится.  Я вижу свой труп: это не так уж
 трудно, но вижу его все-таки Я,  и  глаза,  взирающие  на  этот
 труп,  МОИ  глаза.  Я  пытаюсь  убедить  себя в том, что больше
 ничего не увижу и не услышу, а жизнь будет продолжаться —  для
 других.  Но  мы не созданы для подобных мыслей. Знаешь, мне уже
 случалось бодрствовать ночи напролет, ожидая  чего-то.  Но  то,
 что  нас ожидает, Пабло, совсем другое. Оно наваливается сзади,
 и быть к этому готовым попросту невозможно.
     — Заткнись, — сказал я ему. —  Может,  позвать  к  тебе
 исповедника?
Записан
это ты - я, только наоборот

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1255
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #20 : 04 Апреля 2012, 13:14:13 »

     Он промолчал. Я уже заметил, что он любит пророчествовать,
 называть меня по имени и говорить глухим голосом. Всего этого я
 не выносил,   но   что  поделаешь:  ирландцы  все  таковы.  Мне
 показалось, что от него разит мочой. По  правде  говоря,  я  не
 испытывал  к  Тому особой симпатии и не собирался менять своего
 отношения только потому, что нам предстояло умереть вместе,  --
 мне  этого было недостаточно. Я знал людей, с которыми все было
 бы иначе. К примеру, Рамона Гриса. Но рядом с Хуаном и Томом  я
 чувствовал  себя  одиноким.  Впрочем, меня это устраивало: будь
 тут Рамон, я  бы,  вероятно,  раскис.  А  так  я  был  тверд  и
 рассчитывал  остаться  таким  до конца. Том продолжал рассеянно
 жевать слова. Было совершенно очевидно: он говорил  только  для
 того,  чтобы  помешать себе думать. Теперь от него несло мочой,
 как от старого простатика. Но вообще-то  я  был  с  ним  вполне
 согласен,  все,  что  он  сказал, наверняка мог бы сказать и я:
 умирать противоестественно. С той минуты, как я понял, что  мне
 предстоит    умереть,    все    вокруг   стало   мне   казаться
 противоестественным:  и  гора  угольной  крошки,  и  скамья,  и
 паскудная  рожа  Педро. Тем не менее я не хотел об этом думать,
 хотя прекрасно понимал, что всю эту ночь  мы  будем  думать  об
 одном  и  том  же,  вместе  дрожать  и вместе истекать потом. Я
 искоса взглянул на него, и впервые он показался  мне  странным:
 лицо  его  было  отмечено  смертью. Гордость моя была уязвлена:
 двадцать четыре часа я провел рядом с Томом, я его слушал, я  с
 ним говорил и все это время был уверен, что мы с ним совершенно
 разные  люди.  А  теперь  мы  стали  похожи  друг на друга, как
 близнецы, и только потому, что нам предстояло вместе подохнуть.
 Том взял меня за руку и сказал, глядя куда-то мимо:
     — Я спрашиваю себя, Пабло... я спрашиваю себя ежеминутно:
 неужели мы исчезнем бесследно?
     Я высвободил руку и сказал ему:
     — Погляди себе под ноги, свинья.
     У ног его была лужа, капли стекали по штанине.
     — Что это? — пробормотал он растерянно.
     — Ты напустил в штаны, — ответил я.
     — Вранье! — прокричал  он  в  бешенстве.  --  Вранье!  Я
 ничего не чувствую.
     Подошел бельгиец, лицемерно изображая сочувствие.
     — Вам плохо?
     Том не ответил. Бельгиец молча смотрел на лужу.
     — Не знаю, как это вышло, — голос Тома стал яростным. —
 Но я не боюсь. Клянусь чем угодно, не боюсь!
     Бельгиец  молчал.  Том встал и отправился мочиться в угол.
 Потом он вернулся, застегивая ширинку, снова сел  на  скамью  и
 больше не проронил ни звука. Бельгиец принялся за свои записи.
     Мы  смотрели  на него. Все трое. Ведь он был живой! У него
 были жесты живого, заботы живого: он дрожал от  холода  в  этом
 подвале,   как   и   подобает  живому,  его  откормленное  тело
 повиновалось ему беспрекословно. Мы  же  почти  не  чувствовали
 наших  тел,  а  если  и  чувствовали,  то  не  так, как он. Мне
 захотелось пощупать свои штаны ниже ширинки, но  я  не  решался
 это сделать. Я смотрел на бельгийца, хозяина своих мышц, прочно
 стоящего  на своих гибких ногах, на человека, которому ничто не
 мешает думать о завтрашнем дне. Мы были по  другую  сторону  --
 три  обескровленных  призрака,  мы глядели на него и высасывали
 его кровь, как вампиры. Тут  он  подошел  к  маленькому  Хуану.
 Трудно  сказать,  отчего  ему  вздумалось погладить мальчика по
 голове; возможно, из каких-то профессиональных  соображений,  а
 может, в нем проснулась инстинктивная жалость. Если так, то это
 случилось единственный раз за ночь. Он потрепал Хуана по голове
 и шее, мальчик не противился, не сводя с него глаз, но внезапно
 схватил  его  руку  и  уставился на нее с диким видом. Он зажал
 руку бельгийца между ладонями, и в этом зрелище не было  ничего
 забавного:  пара  серых  щипцов, а между ними холеная розоватая
 рука. Я сразу понял, что должно  произойти,  и  Том,  очевидно,
 тоже,  но  бельгиец  видел  в  этом  лишь порыв благодарности и
 продолжал отечески улыбаться: И вдруг мальчик поднес эту пухлую
 розовую руку к губам и попытался  укусить  ее.  Бельгиец  резко
 вырвал  руку  и,  споткнувшись,  отскочил  к стене. С минуту он
 глядел на нас глазами, полными ужаса: наконец-то до него дошло,
 что  мы  не  такие  люди,  как  он.  Я  расхохотался,  один  из
 охранников  так  и подскочил от неожиданности. Другой продолжал
 спать, через полузакрытые веки поблескивали белки. Я чувствовал
 себя усталым и перевозбужденным. Мне больше не хотелось  думать
 о том, что произойдет на рассвете, не хотелось думать о смерти.
 Все равно ее нельзя было соотнести ни с чем, а слова были пусты
 и  ничего не значили. Но как только я попытался думать о чем-то
 стороннем, я отчетливо увидел нацеленные на меня ружейные дула.
 Не менее двадцати раз я мысленно пережил свой расстрел, а  один
 раз  мне  даже  почудилось, что это происходит наяву: видимо, я
 слегка прикорнул. Меня тащили к стене, я отбивался  и  молил  о
 пощаде.  Тут  я  разом  проснулся  и  взглянул  на бельгийца: я
 испугался, что мог  во  сне  закричать.  Но  бельгиец  спокойно
 поглаживал  свои  усики,  он  явно ничего не заметил. Если бы я
 захотел, то мог бы малость вздремнуть: я не  смыкал  глаз  двое
 суток  и  был  на  пределе.  Но мне не хотелось терять два часа
 жизни: они растолкают меня на рассвете, выведут обалдевшего  от
 сна  во  двор  и  прихлопнут  так  быстро,  что я не успею даже
 пикнуть. Этого я не хотел, я не хотел, чтоб меня прикончили как
 животное, сначала я должен уяснить, в чем суть. И  потом  --  я
 боялся   кошмаров.   Я   встал,   прошелся  взад-вперед,  чтобы
 переменить мысли, попытался  припомнить  прошлое.  И  тут  меня
 беспорядочно обступили воспоминания. Они были всякие: и хорошие
 и  дурные.  Во  всяком  случае  такими они мне казались ДО. Мне
 припомнились разные случаи, промелькнули знакомые лица. Я снова
 увидел лицо молоденького новильеро, которого  вскинул  на  рога
 бык  во  время  воскресной  ярмарки  в  Валенсии, я увидел лицо
 одного из своих дядюшек, лицо Рамона Гриса. Я вспомнил, как три
 месяца шатался без работы в двадцать шестом году, как буквально
 подыхал с голоду. Я вспомнил скамейку  в  Гранаде,  на  которой
 однажды  переночевал: три дня у меня не было ни крохи во рту, я
 бесился, я не хотел умирать. Припомнив все это, я улыбнулся.  С
 какой   ненасытной   жадностью   охотился  я  за  счастьем,  за
 женщинами, за свободой. К  чему?  Я  хотел  быть  освободителем
 Испании,   преклонялся   перед   Пи-и-Маргалем,  я  примкнул  к
 анархистам, выступал на митингах; все это я  принимал  всерьез,
 как  будто  смерти  не  существовало.  В эти минуты у меня было
 такое ощущение, как будто вся моя жизнь была передо мной как на
 ладони, и я подумал: какая гнусная ложь! Моя жизнь не стоила ни
 гроша, ибо она была заранее обречена. Я спрашивал себя:  как  я
 мог  слоняться  по  улицам,  волочиться  за женщинами, если б я
 только мог предположить,  что  сгину  подобным  образом,  я  не
 шевельнул  бы  и мизинцем. Теперь жизнь была закрыта, завязана,
 как мешок, но все в ней было не закончено, не завершено. Я  уже
 готов  был  сказать: и все же это была прекрасная жизнь. Но как
 можно оценивать набросок, черновик — ведь я ничего не понял, я
 выписывал векселя под залог вечности. Я ни о чем не сокрушался,
 хотя было множество вещей, о  которых  я  мог  бы  пожалеть:  к
 примеру, мансанилья или купанье в крохотной бухточке неподалеку
 от Кадиса, но смерть лишила все это былого очарования.
     Внезапно бельгийцу пришла в голову блестящая мысль.
     — Друзья  мои,  --  сказал  он,  -- я готов взять на себя
 обязательство — если, конечно, военная администрация будет  не
 против — передать несколько слов людям, которые вам дороги...
     Том пробурчал:
     — У меня никого нет.
     Я  промолчал.  Том  выждал мгновение, потом с любопытством
 спросил:
     — Как, ты ничего не хочешь передать Конче?
     — Нет.
     Я не выносил подобных разговоров. Но тут, кроме себя,  мне
 некого было винить: я говорил ему о Конче накануне, хотя обязан
 был сдержаться. Я пробыл с ней год. Еще вчера я положил бы руку
 под  топор  ради  пятиминутного  свидания  с ней. Потому-то я и
 заговорил о ней с Томом: это было сильнее меня. Но сейчас я уже
 не хотел ее видеть, мне было бы нечего ей сказать. Я  не  хотел
 бы  даже обнять ее: мое тело внушало мне отвращение, потому что
 оно было землисто-серым и липким, и я не уверен, что  такое  же
 отвращение  мне  не  внушило бы и ее тело. Узнав о моей смерти,
 Конча заплачет, на несколько месяцев она утратит вкус к  жизни.
 И  все  же  умереть  должен  именно Я. Я вспомнил ее прекрасные
 нежные глаза: когда она смотрела на меня, что-то переходило  от
 нее  ко мне. Но с этим было покончено: если бы она взглянула на
 меня теперь, ее взгляд остался бы при ней, до меня он бы просто
 не дошел. Я был одинок.
     Том тоже был одинок, но совсем по-другому.  Он  присел  на
 корточки  и с какой-то удивленной полуулыбкой стал разглядывать
 скамью. Он прикоснулся к ней рукой  так  осторожно,  как  будто
 боялся  что-то  разрушить,  потом отдернул руку и вздрогнул. На
 месте Тома я не стал  бы  развлекаться  разглядыванием  скамьи,
 скорее  всего  это была все та же ирландская комедия. Но я тоже
 заметил, что предметы стали выглядеть как-то странно: они  были
 более   размытыми,  менее  плотными,  чем  обычно.  Стоило  мне
 посмотреть на скамью, на лампу, на кучу  угольной  крошки,  как
 становилось  ясно:  меня  не  будет. Разумеется, я не мог четко
 представить свою смерть, но я  видел  ее  повсюду,  особенно  в
 вещах,  в  их  стремлении  отдалиться  от  меня  и держаться на
 расстоянии — они это  делали  неприметно,  тишком,  как  люди,
 говорящие  шепотом  у  постели умирающего. И я понимал, что Том
 только что нащупал на скамье СВОЮ смерть. Если бы в  ту  минуту
 мне  даже  объявили,  что  меня  не  убьют и я могу преспокойно
 отправиться восвояси, это не нарушило бы моего безразличия:  ты
 утратил  надежду  на  бессмертие,  какая  разница, сколько тебе
 осталось ждать — несколько часов  или  несколько  лет.  Теперь
 меня  ничто не привлекало, ничто не нарушало моего спокойствия.
 Но это было ужасное спокойствие, и виной тому  было  мое  тело:
 глаза  мои  видели,  уши  слышали,  но это был не я — тело мое
 одиноко дрожало и обливалось потом, я больше  не  узнавал  его.
 Оно было уже не мое, а чье-то, и мне приходилось его ощупывать,
 чтобы  узнать,  чем  оно  стало. Временами я его все же ощущал:
 меня охватывало такое чувство, будто  я  куда-то  соскальзываю,
 падаю,   как   пикирующий  самолет,  я  чувствовал  как  бешено
 колотится мое сердце. Это меня отнюдь не утешало: все, что было
 связано с жизнью моего  тела,  казалось  мне  каким-то  липким,
 мерзким, двусмысленным. Но в основном оно вело себя смирно, и я
 ощущал   только  странную  тяжесть,  как  будто  к  груди  моей
 прижалась какая-то странная  гадина,  мне  казалось,  что  меня
 обвивает гигантский червяк. Я пощупал штаны и убедился, что они
 сырые:  я так и не понял, пот это или моча, но на всякий случай
 помочился на угольную кучу.
     Бельгиец вынул из кармана  часы  и  взглянул  на  них.  Он
 сказал:
     — Половина четвертого.
     Сволочь, он сделал это специально! Том так и подпрыгнул —
 мы как-то  забыли,  что время идет: ночь обволакивала нас своим
 зыбким  сумраком,  и  я  никак  не  мог  вспомнить,  когда  она
 началась.
     Маленький Хуан начал голосить. Он заламывал руки и кричал:
     — Я не хочу умирать, не хочу умирать!
     Простирая руки, он бегом пересек подвал, рухнул на циновку
 и зарыдал.   Том   взглянул   на   него  помутневшими  глазами:
 чувствовалось, что у него нет ни малейшего желания утешать.  Да
 это  было  и  ни  к  чему;  хотя  мальчик шумел больше нас, его
 страдание было менее тяжким. Он вел себя как  больной,  который
 спасается  от  смертельной болезни лихорадкой. С нами было куда
 хуже.
     Он плакал, я видел, как ему было жалко  себя,  а  о  самой
 смерти он, в сущности, не думал. На мгновение, на одно короткое
 мгновение мне показалось, что я заплачу тоже, и тоже от жалости
 к  себе.  Но случилось обратное: я взглянул на мальчика, увидел
 его  худые  вздрагивающие  плечи  и  почувствовал,   что   стал
 бесчеловечным  -- я был уже не в состоянии пожалеть ни себя, ни
 другого. Я сказал себе: ты должен умереть достойно.
     Том поднялся, стал как раз  под  открытым  люком  и  начал
 всматриваться  в  светлеющее  небо.  Я  же  продолжал твердить:
 умереть достойно, умереть достойно — больше  я  ни  о  чем  не
 думал.  Но с того момента, как бельгиец напомнил нам о времени,
 я невольно ощущал, как оно течет,  течет  и  утекает  капля  за
 каплей. Было еще темно, когда Том сказал:
     — Ты слышишь?
     — Да.
     Со двора доносились звуки шагов.
     — Какого  черта  они  там шатаются! Ведь не станут же они
 расстреливать нас в потемках.
     Через минуту все стихло. Я сказал Тому:
     — Светает.
     Педро, позевывая, поднялся,  задул  лампу  и  обернулся  к
 своему приятелю:
     — Продрог как собака.
     Подвал   погрузился   в  сероватый  полумрак.  Мы  услышал
 отдаленные выстрелы.
     — Начинается, — сказал я  Тому.  --  По-моему,  они  это
 делают на заднем дворе.
     Том  попросил  у  бельгийца  сигарету.  Я  воздержался: не
 хотелось ни курева, ни спиртного. С этой  минуты  они  стреляли
 беспрерывно.
     — Понял? — сказал Том.
     Он  хотел что-то добавить, но замолк и посмотрел на дверь.
 Дверь отворилась, и вошел лейтенант с четырьмя  солдатами.  Том
 выронил сигарету.
     — Стейнбок?
     Том не ответил. Педро кивнул в его сторону.
     — Хуан Мирбаль?
     — Тот, что на циновке.
     — Встать! — выкрикнул лейтенант.
     Хуан  не  шелохнулся. Двое солдат схватили его под мышки и
 поставили на ноги. Но как только они его отпустили, Хуан  снова
 упал. Солдаты стояли в нерешительности.
     — Это уже не первый в таком виде, — сказал лейтенант. —
 Придется его нести, ничего, все будет в порядке.
     Он повернулся к Тому:
     — Выходи.
     Том вышел, два солдата по бокам. Два других взяли Хуана за
 плечи  и  лодыжки  и  вышли вслед за ними. Хуан был в сознании,
 глаза широко раскрыты, по щекам текли слезы. Когда я  шагнул  к
 двери, лейтенант остановил меня:
     — Это вы — Иббиета?
     — Да.
     — Придется подождать. За вами скоро придут.
     Он  вышел.  Бельгиец и два охранника последовали за ним. Я
 остался один. Мне было неясно, что происходит, я предпочел  бы,
 чтоб  они  покончили  со  всем  этим  сразу. До меня доносились
 залпы, промежутки между ними были почти одинаковы. И каждый раз
 я вздрагивал. Хотелось выть  и  рвать  на  себе  волосы.  Но  я
 стиснул  зубы и сунул руки в карманы: надо держаться. Через час
 за мной пришли и провели на первый этаж  в  маленькую  комнату,
 где пахло сигарами и было так душно, что я едва не задохся. Два
 офицера  покуривали, развалясь в креслах, на коленях у них были
 разложены бумаги.
     — Твоя фамилия Иббиета?
     — Да.
     — Где скрывается Рамон Грис?
     — Не знаю.
     Тот, что меня спрашивал, был толстенький коротышка.  Глаза
 его жестко всматривались в меня из-под очков. Он сказал:
     — Подойди.
     Я  подошел.  Он  поднялся и посмотрел на меня так свирепо,
 будто  хотел,  чтоб  я  провалился  в  преисподнюю,   и   начал
 выкручивать  мне  руки. Он делал это вовсе не потому, что желал
 причинить мне  боль,  он  просто  играл:  ему  было  необходимо
 ощущать себя властелином. Он приблизил свое лицо и обдавал меня
 гнилостным  дыханием.  Это  продолжалось  с  минуту,  и  я едва
 удерживался  от  смеха.  Для  того,  чтобы  испугать  человека,
 который  сейчас  умрет, нужно что-нибудь посильнее, так что тут
 он сыграл довольно слабо. Потом он резко оттолкнул меня и снова
 сел. Он сказал:
     — Или ты, или он. Если скажешь, где он, будешь жить.
     И все же этим  типам  в  их  галстуках  и  сапожищах  тоже
 предстояло  помереть.  Правда, позже, чем мне, но в сущности не
 намного. Они выуживали  из  своих  бумаг  какие-то  имена,  они
 гонялись  за  людьми,  чтобы посадить их или расстрелять: у них
 были свои взгляды на будущее Испании и  на  многое  другое.  Их
 деловитая   прыть   коробила  меня  и  казалась  комичной,  они
 выглядели спятившими, и я не хотел бы оказаться на их месте.
     Смехотворный толстяк-коротышка неотрывно смотрел на  меня,
 похлопывая  хлыстом  по  сапогу.  Все  его  движения были точно
 рассчитаны: ему хотелось производить впечатление лютого зверя.
     — Ну что, ты понял?
     — Мне неизвестно, где  сейчас  Грис,  --  ответил  я.  --
 Может, в Мадриде.
     Другой  офицер  вяло  поднял руку. И эта вялость тоже была
 рассчитанной. Я отлично видел все их загодя продуманные  приемы
 и  поражался,  что  находятся  люди, которым все это доставляет
 удовольствие.
     — Мы даем вам четверть часа на размышление, — сказал он,
 — отведите его  в  бельевую,  через  четверть  часа  приведите
 обратно. Если будет запираться, расстреляйте немедленно.
Записан
это ты - я, только наоборот

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1255
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #21 : 04 Апреля 2012, 13:15:03 »

     Сволочи,  они знали, что делают: я провел в ожидании ночь,
 потом  меня  заставили  просидеть  еще  час  в  подвале,   пока
 расстреливали  Хуана и Тома, а теперь они намеревались запереть
 меня в бельевой — несомненно они  подготовили  эту  штуку  еще
 вчера.  Они  решили,  что  нервы  мои  не  выдержат  всех  этих
 проволочек и я сломаюсь. Но тут они дали  маху.  Разумеется,  я
 знал,  где  скрывается  Грис.  Он  прятался  у своих двоюродных
 братьев, в четырех километрах от города. Так же хорошо я  знал,
 что не выдам его убежище, если только они не начнут меня пытать
 (но,  кажется, они об этом не помышляли). Все это было для меня
 стопроцентно ясно, не вызывало сомнений и, в  общем,  нисколько
 не  интересовало.  И  все же мне хотелось понять, почему я веду
 себя так, а не иначе. Почему  я  предпочитаю  сдохнуть,  но  не
 выдать Рамона Гриса? Почему? Ведь я больше не любил Рамона. Моя
 дружба к нему умерла на исходе ночи: тогда же, когда умерли моя
 любовь  к  Конче  и  мое  желание  жить.  Конечно, я всегда его
 уважал: это был человек стойкий. И все-таки вовсе не  потому  я
 согласился  умереть  вместо  него:  его жизнь стоила мне дороже
 моей — любая жизнь не стоит ни гроша. Когда человека толкают к
 стене и палят по нему, пока он не издохнет: кто бы это  ни  был
 — я,  или  Рамон  Грис,  или  кто-то  третий — все в принципе
 равноценно. Я прекрасно знал, что он  был  нужнее  Испании,  но
 теперь  мне  было  начхать  и  на Испанию, и на анархизм: ничто
 больше не имело значения. И все-таки я  здесь,  я  могу  спасти
 свою  шкуру,  выдав  Рамона  Гриса,  но  я  этого не делаю. Мое
 ослиное упрямство казалось мне почти забавным. Я  подумал:  "Ну
 можно  ли  быть таким болваном!" Я даже как-то развеселился. За
 мной снова пришли  и  повели  в  ту  же  комнату.  У  ног  моих
 прошмыгнула  крыса,  это  меня  тоже  позабавило. Я обернулся к
 одному из фалангистов:
     — Гляди, крыса.
     Конвойный не ответил.  Он  был  мрачен,  он  все  принимал
 всерьез.  Мной  овладело желание расхохотаться, но я сдержался:
 побоялся, что если начну, то не смогу  остановиться.  Фалангист
 был усат. Я сказал ему:
     — Сбрей усы, кретин.
     Мне  показалось  смешным,  что  человек  допускает еще при
 жизни, чтоб лицо его  обрастало  шерстью.  Он  лениво  дал  мне
 пинка, я замолчал.
     — Ну что, — спросил толстяк, — ты надумал?
     Я   взглянул  на  него  с  любопытством,  как  смотрят  на
 редкостное насекомое, и ответил:
     — Да, я знаю, где он. Он прячется на кладбище.  В  склепе
 ил в домике сторожа.
     Мне захотелось напоследок разыграть их. Я хотел поглядеть,
 как они вскочат, нацепят свои портупеи и станут с деловым видом
 сыпать приказами. Они действительно повскакали с мест.
     — Пошли.  Молес, возьмите пятнадцать человек у лейтенанта
 Лопеса.
     — Если это правда, — сказал коротышка, — я сдержу  свое
 слово. Но если ты нас водишь за нос, тебе не поздоровится.
     Они  с  грохотом  выскочили  из комнаты, а я остался мирно
 сидеть под охраной фалангистов. Время от времени  я  ухмылялся:
 забавно  было  представлять,  как  они  мчатся  во  весь опор к
 кладбищу. Мне казалось, что я поступил очень остроумно. Я  живо
 представлял,  как  они  распахивают  двери склепов, приподымают
 могильные камни. Я видел все это  сторонним  взглядом:  упрямый
 арестант,  вздумавший  корчить  из  себя героя, солидные усатые
 фалангисты и люди в военной форме, шныряющие  среди  могил,  --
 поистине  уморительная картина. Через полчаса толстяк вернулся.
 Я подумал: сейчас  он  прикажет  меня  расстрелять.  Остальные,
 очевидно,  остались на кладбище. Но офицер внимательно поглядел
 на меня. Он вовсе не выглядел одураченным.
     — Отведите его на главный двор, к  остальным,  --  сказал
 он.  --  После  окончания  боевых  действий  его  судьбу  решит
 трибунал.
     Я подумал, что не так его понял. Я спросил:
     — Как, разве меня не расстреляют?
     — Во всяком случае не сейчас. И потом это уже не по  моей
 части.
     Я все еще не понимал.
     — Но почему?
     Он  молча передернул плечами, солдаты увели меня. На общем
 дворе толпилось около  сотни  арестованных:  старики,  дети.  В
 полном недоумении я принялся бродить вокруг центральной клумбы.
 В полдень нас повели в столовую. Двое или трое пытались со мной
 заговорить.  Очевидно,  мы  были знакомы, но я им не отвечал: я
 больше не понимал, где я и что.  К  вечеру  во  двор  втолкнули
 дюжину новых арестантов. Среди них я узнал булочника Гарсиа. Он
 крикнул мне:
     — А ты везучий! Вот уж не думал увидеть тебя живым.
     — Они  приговорили меня к расстрелу, — отозвался я, — а
 потом передумали. Не могу понять почему.
     — Меня взяли в два часа, — сказал Гарсиа.
     — За что?
     Гарсиа политикой не занимался.
     — Понятия не имею, —  ответил  Гарсиа,  --  они  хватают
 каждого, кто думает не так, как они.
     Он понизил голос:
     — Грис попался.
     Я вздрогнул.
     — Когда?
     — Сегодня   утром.  Он  свалял  дурака.  В  среду  вдрызг
 разругался с братцем и ушел от него. Желающих его приютить было
 хоть отбавляй, но он никого не захотел  ставить  под  удар.  Он
 сказал  мне:  "Я бы спрятался у Иббиеты, но раз его арестовали,
 спрячусь на кладбище".
     — На кладбище?
     — Да. Нелепая затея. А сегодня утром они туда  нагрянули.
 Накрыли  его  в  домике  сторожа. Грис отстреливался, и они его
 прихлопнули.
     — На кладбище!
     Перед глазами у меня все поплыло, я  рухнул  на  землю.  Я
 хохотал так неудержимо, что из глаз хлынули слезы.
это ты - я, только наоборот

587

  • * 23 *
  • *****
  • Карма: +2416/-112
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 10736
  • All your base are belong to us
    • Мой статус
    • Иконка твиттора
    • Просмотр профиля
    • Old homepage
Свеча горела
« Ответ #22 : 08 Июля 2012, 12:35:05 »

=*=
Майк Гелприн

Свеча горела

Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.
— Здравствуйте, я по объявлению. Вы даёте уроки литературы?
Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло под сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один попутал литературу с лигатурой.
— Д-даю уроки, — запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует литература?
— Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия.
«Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича.
— Оплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Когда бы вы хотели начать?
— Я, собственно... — собеседник замялся.
— Первое занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вам не понравится, то...
— Давайте завтра, — решительно сказал Максим. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух.
— Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адрес.
— Говорите, я запомню.

***

В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили.
— Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век... Как вы полагаете?
Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались кто во что горазд.
Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.
Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем... Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.
В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак... Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.
«Если этот парень, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, — если он... Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».
Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть.
***
Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.
— Проходите, — засуетился Андрей Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно... С чего бы вы хотели начать?
Максим помялся, осторожно уселся на край стула.
— С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили.
— Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.
— Нигде? — спросил Максим тихо.
— Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты... — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?
— Да, продолжайте, пожалуйста.
— В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.
— Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете... Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!
— Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
— У вас есть дети?
— Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?
— Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу.
Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.
— Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела...
***
— Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
— Непременно. Только вот... Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
— Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.
***
— Литература это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.
Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.
— Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.
«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».
Лермонтов «Мцыри».
Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий...
Максим слушал.
— Не устали? — спрашивал Андрей Петрович.
— Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.

***

День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.
Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн.
Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.
Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.
Классика, беллетристика, фантастика, детектив.
Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.

***

Однажды, в среду, Максим не пришёл. Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил.
К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и когда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону.
— Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос.
Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?
Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу.
— А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём.
— В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
— Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.
— Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой?
— Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.
— С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите?
— Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят.
Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей.
Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.
«Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения... По факту утилизирован.... Общественность обеспокоена проявлением... Выпускающая фирма готова понести... Специально созданный комитет постановил...».
Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.
Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота. Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил.
Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.
Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.
— Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка.
— Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто?
— Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.
— От... От кого?!
— От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он... как его...
— Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
— Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.
— Свеча горела на столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить?
Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
— Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.
=*=

Источник: http://milkyway2.com/works/gelprin4.html (via)
    nw: American Gods, Better Call Saul, Gintama
  • nr: Ajin, Канеман, Баркер «Сотканный мир»
  • ng: Magic: the Gathering, Shogi, Go/Baduk
Не согласен — возражай.
Возражаешь — предлагай.
Предлагаешь — делай!

587

  • * 23 *
  • *****
  • Карма: +2416/-112
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 10736
  • All your base are belong to us
    • Мой статус
    • Иконка твиттора
    • Просмотр профиля
    • Old homepage
Хорошие рассказы
« Ответ #23 : 11 Апреля 2014, 19:26:25 »

=*=
День человеческий
Аркадий Тимофеевич Аверченко   

Дома

Утром, когда жена ещё спит, я выхожу в столовую и пью с жениной тёткой чай. Тётка — глупая, толстая женщина — держит чашку, отставив далеко мизинец правой руки, что кажется ей крайне изящным и светски изнеженным жестом.

— Как вы нынче спали? — спрашивает тетка, желая отвлечь мое внимание от десятого сдобного сухаря, который она втаптывает ложкой в противный жидкий чай.

— Прекрасно. Вы всю ночь мне грезились.

— Ах ты господи! Я серьезно вас спрашиваю, а вы все со своими неуместными шутками.

Я задумчиво смотрю в ее круглое обвислое лицо.

— Хорошо. Будем говорить серьезно... Вас действительно интересует, как я спал эту ночь? Для чего это вам? Если я скажу, что спалось неважно — вас это опечалит и угнетет на весь день? А если я хорошо проспал — ликованию и душевной радости вашей не будет пределов?.. Сегодняшний день покажется вам праздником, и все предметы будут окрашены отблеском веселого солнца и удовлетворенного сердца?

Она обиженно отталкивает от себя чашку.

— Я вас не понимаю...

— Вот это сказано хорошо, искренне. Конечно, вы меня не понимаете... Ей-Богу, лично против вас я ничего не имею... простая вы, обыкновенная тетка... Но когда вам нечего говорить — сидите молча. Это так просто. Ведь вы спросили меня о прошедшей ночи без всякой надобности, даже без пустого любопытства... И если бы я ответил вам: «Благодарю вас, хорошо», — вы стали бы мучительно выискивать предлог для дальнейшей фразы. Вы спросили бы: «А Женя еще спит?» — хотя вы прекрасно знаете, что она спит, ибо она спит так каждый день и выходит к чаю в двенадцать часов, что вам, конечно, тоже известно...

Мы сидим долго-долго и оба молчим.

Но ей трудно молчать. Хотя она обижена, но я вижу, как под ее толстым красным лбом ворочается тяжелая, беспомощная, неуклюжая мысль: что бы сказать еще?

— Дни теперь стали прибавляться, — говорит наконец она, смотря в окно.

— Что вы говорите?! Вот так штука. Скажите, вы намерены опубликовать это редкое наблюдение, еще неизвестное людям науки, или вы просто хотели заботливо предупредить меня об этом, чтобы я в дальнейшем знал, как поступать?

Она вскакивает на ноги и шумно отодвигает стул.

— Вы тяжелый грубиян, и больше ничего.

— Ну как же так — и больше ничего... У меня есть еще другие достоинства и недостатки... Да я и не грубиян вовсе. Зачем вы сочли необходимым сообщить мне, что дни прибавляются? Все, вплоть до маленьких детей, хорошо знают об этом. Оно и по часам видно, и по календарю, и по лампам, которые зажигаются позднее.

Тетка плачет, тряся жирным плечом.

Я одеваюсь и выхожу из дому.

На улице

Навстречу мне озабоченно и быстро шагает чиновник Хрякин, торопящийся на службу.

Увидев меня, он расплывается в изумленной улыбке (мы встречаемся с ним каждый день), быстро сует мне руку, бросает на ходу:

— Как поживаете, что поделываете?

И делает движение устремиться дальше. Но я задерживаю его руку в своей, делаю серьезное лицо и говорю:

— Как поживаю? Да вот я вам сейчас расскажу... Хотя особенного в моей жизни за это время ничего не случилось, но есть все же некоторые факты, которые вас должны заинтересовать... Позавчера я простудился, думал, что-нибудь серьезное — оказывается, пустяки... Поставил термометр, а он...

Чиновник Хрякин тихонько дергает свою руку, думая освободиться, но я сжимаю ее и продолжаю монотонно, с расстановкой, смакуя каждое слово:

— Да... Так о чем я, бишь, говорил... Беру зеркало, смотрю в горло — красноты нет... Думаю, пустяки — можно пойти гулять. Выхожу... Выхожу это я, вижу, почтальон повестку несет. Что за шум, думаю... От кого бы это? И можете вообразить...

— Извините, — страдальчески говорит Хрякин, — мне нужно спешить...

— Нет, ведь вы же заинтересовались, что я поделываю. А поделываю я вот что... Да. На чем я остановился? Ах, да... Что поделываю? Еду я вчера к Кокуркину, справиться насчет любительского спектакля — встречаю Марью Потаповну. «Приезжайте, — говорит, — завтра к нам...»

Хрякин делает нечеловеческое усилие, вырывает из моей руки свою, долго трясет слипшимися пальцами и бежит куда-то вдаль, толкая прохожих...

Я рассеянно иду по тротуару и через минуту натыкаюсь на другого знакомого — Игнашкина.

Игнашкин никуда не спешит.

— Здравствуйте. Что новенького?

— А как же, — говорю, вздыхая. — Везувий вчера провалился. Читали?

— Да? Вот так штука. А я вчера в клубе был, семь рублей выиграл. Курите?

— Нет, не курю.

— Счастливый человек. Деньги все собираете?

— Нет, так.

— По этому поводу существует...

— Хорошо! Знаю. Один другому говорит: «Если бы вы не курили, а откладывали эти деньги, был бы у вас свой домик». А тот его спрашивает: «А вы курите?» — «Нет». — «Значит, есть домик?» — «Нет». — «Ха-ха!» Да?

— Да, я именно этот анекдот и хотел рассказать. Откуда вы догадались?..

Я его перебиваю:

— Как поживаете?

— Ничего себе. Вы как?

— Спасибо. До свидания. Заходите.

— Зайду. До свиданья. Спасибо.

Я смотрю с отвращением на его спокойное, дремлющее лицо и говорю:

— А вы счастливый человек, чтоб вас черти побрали!

— Почему — черти побрали?

— Такой анекдот есть. До свиданья. Заходите.

— Спасибо, зайду. Кстати, знаете новый армянский анекдот?

— Знаю, знаю, очень смешно. До свиданья, до свиданья.

Перед лицом смерти

В этот день я был на поминальном обеде.

Стол был уставлен бутылками, тарелочками с колбасой, разложенной звездочками, и икрой, размазанной по тарелке так, чтобы ее казалось больше, чем на самом деле.

Ко мне подошла вдова, прижимая ко рту платок.

— Слышали? Какое у меня несчастие-то...

Конечно, я слышал... Иначе бы я здесь не был и не молился бы, когда отпевали покойника.

— Да, да...

Я хочу спросить долго ли мучился покойник, и указать вдове на то полное риска и опасности обстоятельство, что все мы под Богом ходим, но вместо этого говорю:

— Зачем вы держите платок у рта? Ведь слезы текут не оттуда, а из глаз?

Она внимательно смотрит на меня и вдруг спохватывается:

— Водочки? Колбаски? Помяните дорогого покойника.

И сотрясается от рыданий...

Дама в лиловом тоже плачет и говорит ей:

— Не надо так! Пожалейте себя... Успокойтесь.

— Нет!!! Не успо-о-о-коюсь!! Что ты сделал со мной, Иван Семеныч?!

— А что он с вами сделал? — с любопытством осведомляюсь я.

— Умер!

— Да, — вздыхает сивый старик в грязном сюртуке. — Юдоль. Жил, жил человек да и помер.

— А вы чего бы хотели? — сумрачно спрашиваю я.

— То есть? — недоумевает сивый старик.

— Да так... Вот вы говорите — жил, жил да и помер! Не хотели ли вы, чтобы он жил, жил да и превратился в евнуха при султанском дворе... или в корову из молочной фермы?

Старик неожиданно начинает смеяться полузадушенным дробненьким смешком.

Я догадываюсь: очевидно, его пригласили из милости, очевидно, он считает меня одним из распорядителей похорон и, очевидно, боится, чтобы я его не прогнал.

Я одобряюще жму его мокрую руку. Толстый господин утирает слезы (сейчас он отправил в рот кусок ветчины с горчицей) и спрашивает:

— А сколько дорогому покойнику было лет?

— Шестьдесят.

— Боже! — качает головой толстяк. — Жить бы ему еще да жить.

Эта классическая фраза рождает еще три классические фразы:

— Бог дал — Бог и взял! — профессиональным тоном заявляет лохматый священник.

— Все под Богом ходим, — говорит лиловая женщина.

— Как это говорится: все там будем, — шумно вздыхая, соглашаются два гостя сразу.

— Именно — «как это говорится», — соглашаюсь я. — А я, в сущности, завидую Ивану Семенычу!

— Да, — вздыхает толстяк. — Он уже там!

— Ну, там ли он — это еще вопрос... Но он не слышит всего того, что приходится слышать нам.

Толстяк неожиданно наклоняется к моему уху:

— Он и при жизни мало слышал... Дуралей был преестественный. Не замечал даже, что жена его со всеми приказчиками, тово... Слышали?

Так мы, глупые, пошлые люди, хоронили нашего товарища — глупого, пошлого человека.

Веселье

В этот день я, кроме всего, и веселился: попал на вечеринку к Кармалеевым.

Семь человек окружали бледную, истощенную несбыточными мечтами барышню и настойчиво наступали на нее.

— Да спойте!

— Право же, не могу...

— Да спойте!

— Уверяю вас, я не в голосе сегодня!

— Да спойте!

— Я не люблю, господа, заставлять себя просить, но...

— Да спойте!

— Говорю же — я не в голосе...

— Да ничего! Да спойте!

— Что уж с вами делать, — засмеялась барышня. — Придется спеть.

Сколько в жизни ненужного: сначала можно было подумать, что просившие очень хотели барышниного пения, а она не хотела петь... На самом же деле было наоборот: никто не добивался ее пения, а она безумно, истерически хотела спеть своим скверным голосом плохой романс. Этим и кончилось.

Когда она пела, все шептались и пересмеивались, но на последней ноте притихли и сделали вид, что поражены ее талантом настолько, что забыли даже зааплодировать.

«Сейчас, — подумал я, — все опомнятся и будут аплодировать, приговаривая: «Прелестно! Ах, как вы, душечка, поете...»

Я воспользовался минутой предварительного оцепенения, побарабанил пальцами по столу и задушевным голосом сказал:

— Да-а... Неважно, неважно. Слабовато. Вы действительно, вероятно, не в голосе.

Все ахнули. Я встал, пошел в другую комнату и наткнулся там на другую барышню. Лицо у нее было красивое, умное, и это был единственный человек, с которым я отдохнул.

— Давайте поболтаем, — предложил я, садясь. — Вы умная и на многое не обидитесь. Сколько здесь вас, барышень?

Она посмотрела на меня смеющимся взглядом:

— Шесть штук.

— И все хотят замуж?

— Безумно.

— И все в разговоре заявляют, что никогда, никогда не выйдут замуж?

— А то как же... Все.

— И обирать будут мужей и изменять им — все?

— Если есть темперамент — изменят, нет его — только обдерут мужа.

— И вы тоже такая?

— И я.

В комнате никого, кроме нас, не было. Я обнял милую барышню крепко, и благодарно поцеловал ее, и ушел от Кармалеевых немного успокоенный.

Перед сном

Дома жена встретила меня слезами:

— Зачем ты обидел тетку утром?

— А зачем она разговаривает?!

— Нельзя же всё время молчать...

— Можно. Если сказать нечего.

— Она старая. Старость нужно уважать.

— У нас есть старый ковёр. Ты велишь прислуге каждый день выбивать палкой из него пыль. Позволь мне это сделать с тёткой. Оба старые, оба глупы, оба пыльные.

Жена плачет, и день мой заканчивается последней, самой классической фразой:

— Все вы, мужчины, одинаковы.

Ложусь спать.

— Бог! Хотя ты пожалей человека и пошли ему хороших-хороших, светлых-светлых снов!..
=*=
Записан
    nw: American Gods, Better Call Saul, Gintama
  • nr: Ajin, Канеман, Баркер «Сотканный мир»
  • ng: Magic: the Gathering, Shogi, Go/Baduk
Не согласен — возражай.
Возражаешь — предлагай.
Предлагаешь — делай!

Tsukiouji

  • Глобальный мудератор
  • ******
  • Карма: +1280/-11
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 2593
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #24 : 18 Июня 2014, 17:48:47 »

Он сам нарвался
lj://dvornyagka

Кабинет не безлик, но во всем соблюден стандарт. Кресло, стол, светильник, кушетка обита кожей. На столе стопка дел -- набор медицинских карт. Пациенты разные, анамнез у всех похожий.
Например -- мисс М. (из деревни Сент-Мери-Мид). Масса жизненных сил, никогда не сидит без дела. Но последние лет пятьдесят (как она говорит), где б она ни была -- а рядом находят тело. Даже самые стойкие между мужей и дев -- что вообще ничем себя не запятнали сроду -- поголовно и повсеместно с цепи слетев, приурочивают убийства к ее приходу. Так теперь никто и нос не кажет к ней на крыльцо, и она как гость уже не пользуется спросом...
И диагноз: мания преследования налицо, мания величия -- под вопросом.
Или вот -- Э. П. Иностранец. Акцент, усы. А симптомы те же: стоит приехать в гости, как проходят буквально считанные часы, и вокруг не меньше трупов, чем на погосте. Вечеринка ль на  вилле иль ужин на маяке, будь в программе танцы, карты иль горные лыжи, но конец одинаков: гости сидят в тоске, а полиция опрашивает тех, кто выжил.
Так и дальше -- у каждого мания или две. (Чаще две, а чтобы одна -- так реже). Вот Ш. Х. (им индуцирован доктор В.), вот священник...  католик, да, а проблемы те же. Каждый тяжко страдает от многих душевных ран, каждый чувствует, что разносит с собой заразу. И психолог, вдохновением обуян, вдруг решает: надо собрать их всех вместе, сразу.
Разработан план в ближайшие два часа: Анонимные жертвы синдрома "ни дня без трупа". Коллективная терапия творит чудеса, а у них как раз набралась неплохая группа.
Вот собрались. Вместе за круглым столом сидят. На психолога смотрят -- цепко,но без подвоха. И настолько исполнен предчувствия каждый взгляд, что психолог смекает: кажется, дело плохо.
Записан
    nw: Nolan, Bay
  • ng: Carcassone, Civ TBG (FFG), Kantai Collection

587

  • * 23 *
  • *****
  • Карма: +2416/-112
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 10736
  • All your base are belong to us
    • Мой статус
    • Иконка твиттора
    • Просмотр профиля
    • Old homepage
Хорошие рассказы
« Ответ #25 : 07 Ноября 2016, 00:06:10 »

=*=
Эдвард Дансени
ХАРОН

Склонившись над водой, Харон грёб. Он чертовски устал.
И дело было не в веренице пролетевших лет или веков, а в обширных потоках времени, застарелой тяжести и боли в руках, которые стали для него частью созданного богами плана и являлись кусочком Вечности.

И если боги послали бы ему ветер навстречу, то этот ветер преломил бы надвое его память.
Где бы он ни бывал, вокруг всегда было только серое. Поэтому, если некоторое сияние ещё немного задерживалось у мёртвых, на лице какой-нибудь королевы, например, Клеопатры, его глаза не могли бы это воспринять.

Весьма странно, что мёртвые стали прибывать в таких количествах. Теперь их просто тысячи, а раньше обычно было не больше полусотни. Но в серой душе Харона не возникало ни малейшего желания искать объяснение этому – такое не входило ни в круг его обязанностей, ни в круг его привычек. Склонившись над водой, Харон грёб.

Затем некоторое время вообще никого не было. Но и это не удивляло Харона — богам виднее, отправлять кого-нибудь сюда, в царство теней, или нет.
И вот однажды Харон перевозил через реку всего одного мёртвого, маленькую дрожащую тень, скорчившуюся на скамейке. Один-единственный пассажир. Но богам виднее.

И усталый Харон просто грёб, грёб, грёб…

Шум реки, такой же старый, как время и боль в руках Харона, бессмертный, как эхо людских горестей и неудач на земных холмах, напоминал вздохи одинокой Печали, тоскующей среди своих сестёр.

Наконец лодка причалила, и безмолвная дрожащая тень ступила на берег.

А Харон стал разворачивать лодку, чтобы снова устало плыть в мир людей.

Тогда тень нарушила тишину:

— Я последний, — сказала она.

Никогда раньше не смеялся так Харон, никогда раньше он так не плакал.
=*=
Записан
    nw: American Gods, Better Call Saul, Gintama
  • nr: Ajin, Канеман, Баркер «Сотканный мир»
  • ng: Magic: the Gathering, Shogi, Go/Baduk
Не согласен — возражай.
Возражаешь — предлагай.
Предлагаешь — делай!
 

Страница сгенерирована за 2.081 секунд. Запросов: 82.