Anime-KPI

Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Расширенный поиск  

Новости:

Когда Аниме-КПИ павирбыдлит, то у него в рукаве спрятан не просто туз, а обычно вся колода, запасной ферзь, подпиленные кубики и тайлы для маджонга

Автор Тема: Хорошие рассказы  (Прочитано 5468 раз)

0 Пользователей и 1 гость просматривают эту тему.

тень

  • [Anime-KPI]
  • *****
  • Карма: +312/-3
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 1108
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« : 14 Декабря 2008, 15:26:45 »

[mod]raphnana: сюди було долучено записи із теми "Рассказы, очерки, этюды и прочая проза"[/mod]
поехали: http://clubochek.ru/prose.php?id=17379

Цитата
– ...ответчика представляет сопредседатель компании Жерар Пуаре и адвокат Луиджи Тромп. Истец Эрни Хайднагер от адвоката отказался и будет отстаивать свою точку зрения сам. На этом слушание дела «Эрни Хайднагер против страховой компании ‘Краймер и Пуаре’ объявляю открытым».

Судья вытер пот со лба и ещё раз исподтишка окинул взглядом зал. Вроде бы ничто не мешало осматриваться открыто, однако истец излучал такой оптимизм, что судья на мгновенье сам почувствовал себя на скамье подсудимых.

У этого Хайднагера вид, будто он переел «таблеток счастья». Причём, сам лично же их перед этим и разработал. Вон он сидит, поглаживает своё небольшое брюшко карикатурно смотрящееся на довольно худом торсе. И всё время скалится. Всё время, ни на секунду не перестаёт.

Главное, дело-то простое донельзя. Примитивное дело. Но из-за этого вот оскала судья чувствовал себя не в своей тарелке. Будто от Хайднагера исходят какие-то тёмные эманации.

Где-то он ведь слышал эту фамилии. Нет, вроде не в газетах. Другой судья что ли рассказывал или откуда ещё?

– Ладно, – начал судья и осёкся от ощущения излишней неофициальности этого слова, – истец, изложите суть дела.

Последние слова почему-то прозвучали сквозь зубы. Однако Хайднагер после них вскочил так, будто его подбросила спрятанная в брюках пружина. И сразу же принялся тараторить.

– Суть моего дела крайне проста. Я обратился в компанию «Краймер и Пуаре» по поводу страхования своего автомобиля. Однако в страховке мне отказали.

– Отказали в выплате страховки? – уточнил судья.

– Нет. Отказались страховать. По закону же предоставлять страховку они обязаны. У страховой компании нет права отказывать в страховании просто потому, что им не нравится мой автомобиль.

– Это была их официальная формулировка?

– Практически да. Я разговаривал с господином, который сейчас выступает ответчиком. Предоставил ему все бумаги, а он сказал, что мою машину он застраховать не может. Я спросил, почему? На это господин ответил, что, цитирую, «никакая это не машина». Ваша честь, это оскорбление моего достоинства. Я очень люблю свою машину. Быть может, она неказиста, однако пока у меня нет денег на другую. Я уверен, что деньги скоро появятся, поэтому…

– Ваше будущее не имеет отношения к делу, – прервал Хайднагера судья, однако Эрни не унимался.

– Как же не имеет, ваша честь? Имеет. Причём, самое прямое отношение. И вы скоро это поймёте.

– Истец, не уходите от темы. Итак, все необходимые документы у вас были, однако господину Пуаре не понравился внешний вид вашего автомобиля и он отказал вам в страховании? Именно отказал, а не повысил коэффициент?

– Да, ваша честь, отказал. А когда я начал настаивать, он ещё и нагрубил. Считаю, что такое отношение…

– Это не автомобиль! – вдруг крикнул с места господин Пуаре, – ваша честь, вы сами посмотрите, никакой это не автомобиль!

– Ответчик, сохраняйте спокойствие. – судья стукнул молотком по столу, – говорить будете, когда вам предоставят слово.

– Однако, ваша честь, – вступил адвокат ответчика, – мой подзащитный имеет в виду, что прежде чем продолжать рассмотрение дела, вам следует взглянуть на автомобиль господина Хайднагера. Считаем, это многое прояснит.

– Ладно, – пошёл им навстречу судья и снова вздрогнул от неожиданно прорвавшегося неофициального слова, – истец, у вас имеется фотография вашего автомобиля?

– Конечно, ваша честь.

Эрни вынул из кармана флэшку и прошествовал к проектору. Дождавшись, пока секретарь включит проектор и настроит резкость, Хайднагер передал секретарю флэшку и указал на файл с фотографией. Секретарь щёлкнул мышью. Проектор за время их манипуляций уже практически прогрелся и эффектно, словно в заставке кинофильма, из темноты проявились очертания автомобиля Эрни.
« Последнее редактирование: 03 Марта 2011, 10:27:32 от raphnana »

Moritron

  • Ветеран
  • *****
  • Карма: +184/-12
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 515
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #1 : 15 Декабря 2008, 23:06:56 »

Красиво, пять баллов %)
Записан
    nw: densetsu_no_yuusha_no_densetsu
  • ng: on Mac: HoMMV; on iOS: NOVA3, Ilusia; on Win: Redneck Rampage, GT Legends

Uksus

  • Глобальный мудератор
  • ******
  • Карма: +995/-46
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 2583
  • It's gonna be OK
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #2 : 19 Декабря 2008, 17:36:00 »

Альфред Бестер. Феномен исчезновения
в аттаче

[вкладення видалено користувачем]
"pluralitas non est ponenda sine necessitate". Occam's razor
..и динозааАААааВрррррррррРРРР!!!

Misato-chan

  • Cosplay-team
  • *******
  • Карма: +372/-1
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 600
  • happy ^__^
    • Просмотр профиля
    • литературная страничка
Хорошие рассказы
« Ответ #3 : 21 Декабря 2008, 13:01:44 »

Альфред Бестер. Феномен исчезновения
идейная штука.и  написана так, что оторваться невозможно))
Записан
Фея десу. фея и все тут!

Uksus

  • Глобальный мудератор
  • ******
  • Карма: +995/-46
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 2583
  • It's gonna be OK
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #4 : 11 Июля 2009, 01:31:10 »

По аналогии с "хорошими стихами".
Итак.

Я твоя протиотрута.
Сергій Жадан, збірка "Марадона"
Коли я з ними познайомився, між ними уже склалися певні стосунки, кожен із них оцінював їх по-різному: вона ставилася до цього як до романтичної пригоди, зберігаючи, як їй здавалось, дистанцію, а він намагався форсувати події, разом із тим не втрачаючи, як здавалось йому, рештки совісті. Одним словом, я так нічого і не зрозумів із того, що вони мені розповіли. В тій країні, де ми з ними познайомились, вони були емігрантами, її статус був значно кращий, а ось у нього були якісь трабли з візами і їх продовженням, кожен вирішував свої проблеми сам, аж доки вони не познайомились. Ну далі вже починається наша печальна історія. Деякий час вони обмінювались електорнними листами та іншим комунікаційним непотребством -- необов"язкові дзвінки, повідомлення, привіти через друзів, випадкові зустрічі на вулицях міста, з чого зазвичай і складаються згадані вище стосунки, чи те, що за стосунки видається. І ось раптом трапився гелуїн і всі біси повилазили із своїх нір і активізували і без того нездорову атмосферу старої-доброї Європи. Моїх нових знайомих вони активізували теж. На гелуїн я з ними і познайомився. Це була така строката галаслива компанія, яка рухалася старими вуличками, не зупиняючись на червоне світло і не оминаючи жодного бару. Потім був якийсь клуб, де крім нас святкували гелуїн лише якісь лесбійки, котрі, до речі, порівняно із моїми новими знайомими виглядали просто по-дитячому. Видно було, що гелуїн -- це не леcбійське свято. І вже десь поночі, коли всі біси і лесбійки міста  відтусувались і позалазили назад, кожен до свого приватного пекла, ми повернулись до мене додому, ніхто, ясна річ, зупинятись не хотів, гелуїн загрожував розтягнутись на найближчі кілька діб, і ось тоді, серед бурхливого п"яного угару (тут, очевидно, слід було би вжити слово "гармидер", але це був таки "угар"), він запропонував їй одружитись. А коли вона несподівано для нього (та й для мене теж) йому відмовила, він влаштував справжню істерику. Я ніколи не бачив, аби чоловіки так плакали. З нього витікали не просто сльози, з нього витікала його карма, він ридав і закликав її до совісті, як же так, кричав він, навіщо ж ти писала мені свої блядські електронні листи, навіщо телефонувала і передавала привіти, для чого ми випадково зустрічались на вулицях цього йобаного міста? Ми просто мусимо одружитись, повторював він, у нас просто немає інших варіантів. Але вона вперто не хотіла з ним одружуватись, у всякому разі -- не на гелуїн, і тоді він перестав плакати і сказав приблизно таке: ти мене зрадила, ти морочила мені голову, я зараз піду, і дуже прошу тебе -- не телефонуй мені більше. І не пиши. І загалом -- не трапляйся мені на вулиці. Ось це було здорово, це мені сподобалось. Перед цим він пару годин розповідав, як вони з братами з України бомблять місцеві банкомати, тому подібна розв"язка видалась мені досить-таки логічною. Потім він довго прощався, довго повторював, аби вона більше не телефонувала, і довго чекав у коридорі на ліфт. І ось поки він чекав, я бачив, як вона вагалася. Думаю, якби ліфт затримався ще на хвильку, вона таки вийшла би за нього заміж. Які пристрасті, думав я, це ж треба. Вже десь зранку чи навіть пізніше до мене дійшло, що чувак її просто розводив. Ну так, все просто -- у неї не було проблем із документами, у нього вони були, єдиним варіантом для нього було одружитись. І він це розумів. І вона це розуміла. Лише я думав, що справа в глеуїні. Але ж вона завагалась, хай лише на мить, але завагалась, я це точно бачив.

На їхній побутовій шизофренії, котру вони дещо пафосно називають пристрастю, можуть працювати атомні станції, ця чорна кров, що переливається у акваріумах їхніх сердець, щороку заливає собою набережні й пляжі, лишаючи на асфальті кольрові нафтові розводи. Закохані моєї країни добиваються одне одного своєю любов"ю, вони не здатні обмежитись любовними стосунками, їм і секс як такий нецікавий, під час сексу вони виривають одне одному язики і видавлюють очі, розрубують тіла коханих важкими різницькими сокирами, підливають отруту в спільний алкоголь, тому що померти вони мають лише разом, бо вони кохають одне одного і жити одне без одного просто не зможуть, тому їм простіше відразу перерізати одне одному горло бритвою, подарованою на день закоханих, і провадити далі свої розборки вже в пеклі, де їм ніхто не буде заважати. Їх завжди можна виокремити з будь-якого натовпу, з них іде густий дим їхнього шаленства, вони цілуються до крові й прокушують своїм партнерам сонні артерії, жінки носять в своїх торбинках сатанинські амулети, а чоловіки тижнями не вимивають із-під нігтів жіночу кров, і я говорю собі: о, так -- це мої співвітчизники, скільки я їх бачив, скільки спостерігав за ними, в їхньому житті ненависть так дивно межує з любов"ю, що я вже давно перестав для себе їх розрізняти, я нічого не знаю про політичні настрої чоловіків і жінок у моїй країні, я знаю лише про їхні депресії та приступи активності, тоді вони багато на що здатні, і я не заздрю тому, хто спробує ці депресії лікувати. Тому що вони зраджують одне одного від неможливості висловити свою ніжність і народжують дітей від неможливості вчасно спинитись, тому що вчасно спиняються ті, кому є що втрачати.

Найгірше те, що вони по-справжьному залежні одне від одного. Я пам"ятаю іншу історію про іншу прикольну пару, він перевозив через польський кордон наркотики, попросив її допомогти, вона погодилась, очевидно, це теж була пристрасть, бо як це інакше назвати, вона сховала все у своїй косметичці і спокійно перевезла, а він, щойно вони приїхали на місце, просто кинув її, себто, викинув разом із усіма її речами. Коли вона вже звалила і його почало ламати, він сказав собі приблизно таке: нічого, сказав він, нормально, я все розумію, у мене все є з собою. І почав шукати свої наркотики. В цей самий час вона перетинала польський кордон у зворотньому напрямку, ніжно притискаючи до грудей свою косметичку.
« Последнее редактирование: 13 Июля 2009, 00:07:32 от Шаннар »
Записан
"pluralitas non est ponenda sine necessitate". Occam's razor
..и динозааАААааВрррррррррРРРР!!!

587

  • * 23 *
  • *****
  • Карма: +2419/-112
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 10767
  • All your base are belong to us
    • Мой статус
    • Иконка твиттора
    • Просмотр профиля
    • Old homepage
Хорошие рассказы
« Ответ #5 : 09 Октября 2009, 12:20:39 »

=*=
Константин Юрьевич Бояндин

Папоротник

В детстве я знал всё. Как и все люди. Мир, само собой, был прекрасным и удивительным. В шкафу у меня жил добрый джинн, который часто рассказывал сказки, во сне катал меня на ковре-самолёте и прогонял буку — ну, того, который под кроватью.
Я знал всё, но меня зачем-то начали учить.
— Глупости это, — строго сказала воспитательница в дестком саду. Мы знали, что она — переодетая Баба-Яга, но никому не говорили. — Не бывает ковров-самолётов. Наука доказала. Вырастете — поймёте.
И я поверил. Я вообще с детства очень доверчивый.
Буки под кроватью не было. Была только пыль и старые игрушки. В шкафу тоже никого не оказалось, но я не успел огорчиться по-настоящему. Мне все говорили, что вырасту — всё узнаю, и я спешил вырасти.
— Забудьте всю глупость про привидения, всякие там гробы на колёсиках, — наставляли нас в школе. И я забыл. Я же доверчивый.
— Забудьте всё, чему вас учили в школе, — сказали мне в университете. И я снова забыл. Это входило в привычку.
Много кто ещё советовал что-то забыть. Постепенно я понял, что вырос, потому что ничего нового о мире уже не узнавал. Я понял, что во всём виноват сами-знаете-кто, что все бабы — сплетницы, что пиво с водкой не смешивают, и что сколько верёвочке не виться, а в ящик все сыграем.
Жизнь стала непереносимо скучной и беспросветной. Я знал, что чудес не бывает, что всяк сверчок живи на одну зарплату, что выше головы не прыгнуть, и много других бесполезных истин. Я забыл бы их, но, во-первых, я перестал доверять людям, а, во-вторых, некому было посоветовть.
Одно оставалось. Монетка, которую мне когда-то подарила бабушка. Бросишь в колодец, говорила она, и желание исполнится. Какая глупость. Не бывает никакого исполнения желаний.
Я бросил эту монетку нищему, потому что было модно давать милостыню. Ну, я и давал, как все.
И тут я понял, что нищий — на самом деле гуру. Он мне страшно понравился тем, что умел говорить без слов.
Он догнал меня у самой входной двери и похлопал по плечу. Я сразу понял, что он спрашивает, может ли он мне чем-то помочь.
Я ответил, что ничем, что я и так всё знаю. Он покачал головой и я понял, что он сокрушается, как всё запущено.
Я сказал, что он всё равно ничем не сможет мне помочь, и в ответ он огрел меня по лбу молитвенным посохом, ловко замаскированным под костыль.
И я всё вспомнил.
Я потёр ушибленное место, и гуру понял, что я его благодарю. Он улыбнулся и, ловко притворяясь хромым, пошёл своей дорогой.
Ну что вам сказать. Жизнь вновь стала прекрасной и удивительной. Окружающие считают, что я спятил после того удара. Дома у меня висят над двверями подковы, пентаграммы отпугивают вампиров и недобрых духов, я часто звоню в колокольчик, разговариваю с домовым и возношу хвалу духам-покровителям. Дела мои пошли на лад, хотя недоброжелатели утверждают, что я просто смазал чьи надо лапы.
Теперь и мой сын знает, что под кроватью есть бука, но бояться его не нужно. Бука терпеть не может кошек. Мой джинн теперь возит и его — на том же старом ковре-самолёте. Иногда мы летаем вместе.
Завтра я иду смотреть на цветущий папоротник. Можете не трясти учебником ботаники. Что вы можете мне доказать? Ведь вы просто не видели, как он цветёт.
Если увидите, то уже никогда не забудете. Точно говорю.
=*=

Источник: http://library.boyandin.ru/nous/short/paporotnik.html (via)
    nw: Babylon 5, Shinsenkai Yori
  • nr: Ротфусс
  • ng: MTG, «Цвет Солнца», Go/Baduk
Не согласен — возражай.
Возражаешь — предлагай.
Предлагаешь — делай!

RedRick

  • Старожил
  • ****
  • Карма: +155/-3
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 359
  • 0_o
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #6 : 13 Октября 2009, 01:28:42 »

Можливо хтось ще не читав, мені ж дуже сподобалось
Рей Бредбері
Волна выплеснула меня из мира, где птицы в небе, дети на  пляже,  моя мать на берегу. На какое-то мгновение  меня  охватило  зеленое  безмолвие. Потом все снова вернулось - небо, песок, дети. Я вышел из озера, меня ждал мир, в котором едва ли что-нибудь изменилось, пока меня не было. Я побежал по пляжу. Мама растерла меня полотенцем.
     - Стой и сохни, - сказала она.
     Я стоял и смотрел, как солнце сушит  капельки  воды  на  моих  руках. Вместо них появлялись пупырышки гусиной кожи.
     - Ой, - сказала мама. - Ветер поднялся. Ну-ка надень свитер.
     - Подожди, я посмотрю на гусиную кожу.
     - Гарольд! - прикрикнула мама.
     Я надел свитер и стал  смотреть  на  волны,  которые  накатывались  и падали на берег. Они падали очень ловко, с  какой-то  элегантностью;  даже пьяный не смог бы упасть на берег так изящно, как это делали волны.
     Стояли последние дни сентября, когда без всяких видимых причин  жизнь становится такой печальной. Пляж был почти пуст, и от  этого  казался  еще больше. Ребятишки вяло копошились с мячом. наверное, они тоже чувствовали, что пришла осень, и все кончилось.
     Ларьки, в которых летом продавали пирожки и сосиски, были закрыты,  и ветер разглаживал следы людей,  приходивших  сюда  в  июле  и  августе.  А сегодня здесь были только следы моих теннисных тапочек, да еще Дональда  и Арнольда Дэлуа.
     Песок заполнил дорожку, которая  вела  к  каруселям.  Лошади  стояли, укрытые брезентом, и вспоминали музыку, под которую они скакали в чудесные летние дни.  Все мои сверстники были уже в школе. Завтра в это время я буду сидеть в поезде далеко отсюда. Мы с мамой пришли на пляж. На прощание.
     - Мама, можно я немного побегаю по пляжу?
     - Ладно, согрейся. Но только не долго, и не бегай к воде.
     Я побежал, широко расставив руки, как крылья. Мама  исчезла  вдали  и скоро превратилась в маленькое пятнышко. Я был один.
     Человек в 12 лет не так уж часто остается один. Вокруг столько людей, которые всегда говорят как и что ты должен делать!  А  чтобы  оказаться  в одиночестве, нужно сломя голову бежать далеко-далеко по пустынному пляжу.
И чаще всего это бывает только в мечтах. Но  сейчас  я  был  один.  Совсем один!
     Я подбежал к воде и зашел в нее по пояс. Раньше,  когда  вокруг  были люди,  я  не  отваживался  оглянуться  кругом,  дойти  до   этого   места, всмотреться в дно и назвать одно имя. Но сейчас...
     Вода - как волшебник. Она разрезает все  пополам  и  растворяет  вашу нижнюю  часть,  как сахар.  Холодная  вода.  А  время  от   времени   она набрасывается на вас порывистым буруном волны.
     Я назвал ее имя. Я выкрикнул его  много  раз:  -  Талли!  Талли!  Эй,
Талли!
     Если вам 12, то на каждый свой зов вы ожидаете  услышать  отклик.  Вы чувствуете, что любое желание может исполнится. И порой вы, может быть,  и не очень далеки от истины.
     Я думал о том майском дне, когда  Талли,  улыбаясь,  шла  в  воду,  а солнце играло на ее худых плечиках.  Я  вспомнил,  какой  спокойной  вдруг стала гладь воды, как вскрикнула и побледнела мать Талли,  как  прыгнул  в
воду спасатель, и как Талли не вернулась...
     Спасатель хотел убедить ее выйти обратно, но она не послушалась.  Ему пришлось вернуться одному, и между пальцами у него торчали водоросли.
    А Талли ушла. Больше она не будет сидеть в нашем классе и не будет по вечерам приходить ко мне. Она ушла слишком далеко, и озеро не позволит  ей вернуться.
     И теперь, когда пришла осень,  небо  и  вода  стали  серыми,  а  пляж пустым, я пришел сюда в последний раз. Один. Я звал ее снова и снова:
     - Талли! Эй, Талли! Вернись!
     Мне было только 12. Но я знал, как я любил ее. Это  была  та  любовь, которая приходит раньше всяких понятий о теле и морали. Эта любовь так  же бескорыстна и так же реальна, как ветер, и озеро, и песок. Она включала  в себя и теплые дни На пляже, и стремительные школьные дни, и вечера,  когда мы возвращались из школы, и я нес ее портфель.
     - Талли!
     Я позвал ее в последний раз. Я дрожал, я  чувствовал,  что  мое  лицо стало мокрым и не понимал от  чего.  Волны  не  доставали  так  высоко.  Я выбежал на песок и долго смотрел  в  воду,  надеясь  увидеть  какой-нибудь таинственный знак, который подаст мне Талли. Затем я  встал  на  колени  и стал строить дворец из песка. Такой, как  мы,  бывало,  строили  с  Талли. Только на этот раз я построил половину дворца. Потом я поднялся и крикнул:
     - Талли! Если ты слышишь меня, приди и дострой его!
     Я медленно пошел к тому пятнышку, в которое  превратилась  моя  мать. Обернувшись через плечо, я увидел,  как  волны  захлестнули  мой  замок  и потащили за собой. В полной тишине я брел по берегу. Далеко, на  карусели, что-то заскрипело, но это был только ветер.


     На следующий день мы уехали на Запад. У поезда плохая память, он  все оставляет позади. Он забывает поля Иллинойса, реки детства, мосты,  озера, долины, коттеджи, горе и радость. Он оставляет их позади, и  они  исчезают за горизонтом...


     Мои кости вытянулись, обросли мясом. Я  сменил  свой  детский  ум  на взрослый, перешел из школы в  колледж.  Потом  появилась  эта  женщина  из Сакраменто. Мы познакомились, поженились. Мне было уже 22, и я совсем  уже забыл, на что похож  Восток.  Но  Маргарет  предложила  провести  там  наш медовый месяц.
     Как и память, поезд приходит и уходит. И он может вернуть вам все то, что вы оставили позади много лет назад.
     Лейк Блафф с населением 10000 жителей, показался нам за окном вагона. Я посмотрел на Маргарет - она была очаровательна в своем новом  платье.  Я взял ее за руку, и мы вышли на платформу. Носильщик выгрузил наши вещи.
     Мы остановились на 2 недели в небольшом отеле. Вставали поздно и  шли бродить по городу. Я вновь открывал для себя  кривые  улочки,  на  которых прошло мое детство. В городе я не встретил никого из знакомых.  Порой  мне попадались лица, напоминавшие мне кое-кого из друзей  детства,  но  я,  не останавливаясь, проходил мимо.  Я  собирал  в  душе  обрывки  памяти,  как собирают в кучу осенние листья, чтобы сжечь их.
     Все время мы были вдвоем с Маргарет. Это были счастливые дни. Я любил ее, по крайней мере, я так думал. Однажды мы пошли  на  пляж,  потому  что выдался хороший день. Это не был один из последних дней сезона, как тогда, 10 лет назад,  но  первые  признаки  осени  и  осеннего  опустошения,  уже коснулись пляжа. Народ  поредел,  несколько  ларьков  было  заколочено,  и холодный ветер уже начал напевать свои песни.
     Все здесь было по-прежнему. Я почти явственно увидел  маму,  сидевшую на песке в своей любимой позе, положив ногу на ногу  и  оперевшись  руками сзади. У меня снова возникло то неопределенное желание побыть одному, но я не мог себя заставить сказать об этом Маргарет. Я  только  держал  ее  под
руку и молчал.
     Было около четырех часов. Детей, в основном, уже увели домой, и  лишь несколько группок мужчин и женщин, несмотря на ветер, нежились под  лучами вечернего солнца.  К  берегу  причалила  лодка  со  спасательной  станции.
Плечистый спасатель вышел из нее, что-то держа в руках.
     Я замер, мне стало страшно. Мне было снова 12 лет, и я  был  отчаянно одинок. Я не видел Маргарет; я видел только  пляж  и  спасателя  с  серым, наверное, не очень тяжелым мешком в руках и почти таким же серым лицом.
     - Постой здесь, Маргарет, - сказал я.  Я  сам  не  знаю,  почему  это сказал.
     - Но что случилось?
     - Ничего. Просто постой здесь.
     Я медленно пошел по песку к  тому  месту,  где  стоял  спасатель.  Он посмотрел на меня.
     - Что это? - спросил я.
     Он ничего не ответил и положил мешок на песок. Из  него  с  журчанием побежали струйки воды, тут же затихая на пляже.
     - Что это? - настойчиво спросил я.
     - Странно, - задумчиво сказал спасатель.
     - Никогда о таком не слышал. Она же давно умерла.
     - Давно умерла?
     Он кивнул:
     - Лет десять назад. С 1933 года здесь никто из детей не тонул. А тех, кто утонул раньше, мы находили через несколько часов.  Всех,  кроме  одной девочки. Вот это тело; как оно могло пробыть в воде 10 лет?
     Я смотрел на серый мешок.
     - Откройте. - Я не знаю, почему сказал это. Ветер усилился.
     Спасатель топтался в нерешительности.
     - Да откройте же скорее, черт побери! - Закричал я.
     - Лучше бы не надо... - начал он. - Она была такой милашкой...
     Но увидев выражение моего лица,  он  наклонился  и,  развязав  мешок, откинул верхнюю часть. Этого было достаточно. Спасатель,  Маргарет  и  все люди на пляже исчезли. Осталось только небо, ветер, озеро, я  и  Талли.  Я что-то повторял снова и снова: ее  имя.  Спасатель  удивленно  смотрел  на
меня.
     - Где вы ее нашли? - спросил я.
     - Да вон там, на мели. Она так долго была в воде, а совсем как живая.
     - Да, - кивнул я. - Совсем, как живая.
     "Люди растут", - подумал я. А она не изменилась,  она  все  такая  же маленькая, все такая же юная. Смерть не дает человеку расти или  меняться. У нее все такие же золотые волосы. Она навсегда останется юной, и я всегда буду любить ее, только ее...
     Спасатель завязал мешок. Я отвернулся и медленно побрел  вдоль  воды. Вот и мель, у которой он нашел ее.
     И вдруг я замер. Там, где вода лизала песчаный берег,  стоял  дворец.
Он был построен наполовину. Точно также, как когда-то мы строили с  Талли: наполовину она, наполовину я. Я  наклонился  и  увидел  цепочку  маленьких следов, выходящих из озера и возвращающихся обратно в воду.  Тогда  я  все понял.
     - Я помогу тебе закончить, - сказал я.
     Я медленно достроил дворец, потом поднялся и, не оборачиваясь, побрел прочь. Я не хотел верить, что он разрушится в волнах, как  рушится  все  в этой жизни. Я медленно шел по пляжу туда, где, улыбаясь, ждала меня  чужая женщина, по имени Маргарет.

« Последнее редактирование: 13 Октября 2009, 01:37:59 от RedRick »

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1256
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #7 : 13 Октября 2009, 20:22:59 »

     

   - Отец  дьякон,  полно  тебе  свечи  жечь,  не  напасешься,  -  сказала
дьяконица. - Время вставать.
   Эта  маленькая,  худенькая,  желтолицая  женщина,  бывшая   епархиалка,
обращалась со своим  мужем  чрезвычайно  строго.  Когда  она  была  еще  в
институте, там господствовало мнение, что мужчины - подлецы,  обманщики  и
тираны, с которыми надо быть жестокими. Но протодьякон  вовсе  не  казался
тираном. Он совершенно искренно боялся своей немного  истеричной,  немного
припадочной  дьяконицы.  Детей  у  них  не   было,   дьяконица   оказалась
бесплодной. В дьяконе же было около девяти с половиной пудов чистого веса,
грудная клетка - точно корпус автомобиля, страшный голос, и  при  этом  та
нежная снисходительность, которая свойственна только  чрезвычайно  сильным
людям по отношению к слабым.
   Приходилось протодьякону очень долго устраивать голос.  Это  противное,
мучительно-длительное занятие, конечно, знакомо всем, кому случалось  петь
публично: смазывать горло, полоскать его раствором борной кислоты,  дышать
паром. Еще лежа в постели, отец Олимпий пробовал голос.
   -  Via...  кмм!..  Via-a-a!..  Аллилуйя,  аллилуйя...  Обаче...  кмм!..
Ма-ма... Мам-ма...
   "Не звучит голос", - подумал он.
   - Вла-ды-ко-бла-го-сло-ви-и-и... Км...
   Совершенно так же, как знаменитые певцы, он был подвержен мнительности.
Известно, что актеры бледнеют и крестятся перед  выходом  на  сцепу.  Отец
Олимпий, вступая в храм, крестился по чипу и по обычаю. Но нередко,  творя
крестное знамение, он также бледнел от волнения и думал: "Ах, не сорваться
бы!" Однако только один он во всем городе, а может быть, и во всей России,
мог бы заставить в тоне ре-фис-ля звучать старинный, темный, с  золотом  и
мозаичными травками старинный собор. Он один умел наполнить  своим  мощным
звериным голосом все закоулки старого здания и заставить дрожать и звенеть
в тон хрустальные стекляшки на паникадилах.
   Жеманная кислая дьяконица принесла ему жидкого чаю  с  лимоном  и,  как
всегда по воскресеньям, стакан водки. Олимпий еще раз попробовал голос:
   - Ми... ми... фа... Ми-ро-но-сицы... Эй, мать, - крикнул  он  в  другую
комнату дьяконице, - дай мне ре на фисгармонии.
   Жена протянула длинную, унылую ноту.
   - Км... км... колеснице-гонителю фараону... Нет, конечно,  спал  голос.
Да и черт подсунул мне этого писателя, как его?
   Отец Олимпий был большой любитель чтения, читал много и без разбора,  а
фамилиями авторов редко интересовался. Семинарское образование, основанное
главным образом на зубрежке, на читке "устава", на необходимых цитатах  из
отцов церкви, развило его память  до  необыкновенных  размеров.  Для  того
чтобы   заучить    наизусть    целую    страницу    из    таких    сложных
писателей-казуистов,   как   Блаженный   Августин,   Тертуллиан,    Ориген
Адамантовый, Василий Великий и Иоанн Златоуст, ему достаточно было  только
пробежать глазами строки, чтобы их запомнить наизусть. Книгами снабжал его
студент из Вифанской академии Смирнов, и  как  раз  перед  этой  ночью  он
принес ему прелестную повесть о том, как на Кавказе жили солдаты,  казаки,
чеченцы, как убивали друг  друга,  пили  вино,  женились  и  охотились  на
зверей.
   Это чтение взбудоражило стихийную протодьяконскую душу. Три раза подряд
прочитал он повесть и часто во время чтения плакал и смеялся от  восторга,
сжимал кулаки и ворочался с боку на бок  своим  огромным  телом.  Конечно,
лучше бы ему было быть охотником, воином, рыболовом, пахарем, а  вовсе  не
духовным лицом.
   В собор он всегда приходил немного позднее, чем полагалось. Так же, как
знаменитый баритон в театр. Проходя в южные двери алтаря, он  в  последний
раз, откашливаясь, попробовал голос. "Км, км... звучит в ре, - подумал он.
- А этот подлец непременно задаст в до-диез. Все равно я переведу  хор  на
свой тон".
   В нем проснулась настоящая  гордость  любимца  публики,  баловня  всего
города,  на  которого  даже  мальчишки  собирались  глазеть  с  таким   же
благоговением, с каким они смотрят в раскрытую пасть  медного  геликона  в
военном оркестре на бульваре.
   Вошел архиепископ и торжественно был водворен на свое  место.  Митра  у
него была надета немного на левый бок. Два иподиакона стояли  по  бокам  с
кадилами и в такт бряцали ими.  Священство  в  светлых  праздничных  ризах
окружало архиерейское  место.  Два  священника  вынесли  из  алтаря  иконы
спасителя и богородицы и положили их на аналой.
   Собор был на южный образец, и в нем,  наподобие  католических  церквей,
была устроена дубовая  резная  кафедра,  прилепившаяся  в  углу  храма,  с
винтовым ходом вверх.
   Медленно, ощупывая ступеньку за  ступенькой  и  бережно  трогая  руками
дубовые поручни - он всегда боялся,  как  бы  не  сломать  чего-нибудь  по
нечаянности, - поднялся протодьякон на  кафедру,  откашлялся,  потянул  из
носа в рот, плюнул через барьер, ущипнул камертон, перешел от до  к  ре  и
начал:
   - Благослови, преосвященнейший владыко.
   "Нет, подлец регент, -  подумал  он,  -  ты  при  владыке  не  посмеешь
перевести мне тон". С удовольствием он в эту минуту почувствовал, что  его
голос звучит гораздо лучше, чем обыкновенно, переходит свободно из тона  в
тон и сотрясает мягкими глубокими вздохами весь воздух собора.
   Шел чин православия в первую неделю великого поста. Пока  отцу  Олимпию
было немного работы. Чтец бубнил неразборчиво псалмы, гнусавил  дьякон  из
академиков - будущий профессор гомилетики.
   Протодьякон время от времени рычал:  "Воимем"...  "Господу  помолимся".
Стоял он на своем возвышении огромный, в  золотом,  парчовом,  негнувшемся
стихаре, с черными с сединой волосами, похожими на львиную гриву, и  время
от времени постоянно пробовал голос. Церковь  была  вся  набита  какими-то
слезливыми старушонками и седобородыми толстопузыми  старичками,  похожими
не то на рыбных торговцев, не то на ростовщиков.
   "Странно, - вдруг подумал Олимпий, - отчего это  у  всех  женщин  лица,
если глядеть в профиль, похожи  либо  на  рыбью  морду,  либо  на  куриную
голову... Вот и дьяконица тоже..."
   Однако профессиональная привычка заставляла его все  время  следить  за
службой по требнику XVII столетия. Псаломщик  кончил  молитву:  "Всевышний
боже, владыко и создателю всея твари". Наконец - аминь.
   Началось утверждение православия.
   "Кто бог великий, яко бог наш; ты еси бог, творяй чудеса един".
   Распев был крюковой, не особенно ясный. Вообще  последование  в  неделю
православия и чин анафематствования можно  видоизменять  как  угодно.  Уже
того достаточно, что святая церковь знает анафематствования, написанные по
специальным поводам: проклятие Ивашке Мазепе,  Стеньке  Разину,  еретикам:
Арию, иконоборцам, протопопу Аввакуму и так далее и так далее.
   Но с протодьяконом случилось сегодня что-то странное, чего  с  ним  еще
никогда не бывало. Правда, его немного развезло от той водки, которую  ему
утром поднесла жена.
   Почему-то его мысли никак не могли отвязаться от той  повести,  которую
он читал в прошедшую ночь, и постоянно в его уме, с необычайной  яркостью,
всплывали простые,  прелестные  и  бесконечно  увлекательные  образы.  Но,
безошибочно следуя привычке, он уже окончил символ веры, сказал "аминь"  и
по древнему ключевому распеву возгласил: "Сия вера апостольская, сия  вера
отеческая, сия вера православная, сия вера вселенную утверди".
   Архиепископ был большой формалист, педант и капризник.  Он  никогда  не
позволял пропускать ни одного текста ни из  канона  преблаженного  отца  и
пастыря Андрея Критского, ни из чина погребения, ни  из  других  служб.  И
отец Олимпий, равнодушно сотрясая своим львиным ревом  собор  и  заставляя
тонким  дребезжащим  звуком  звенеть  стеклышки   на   люстрах,   проклял,
анафемствовал и отлучил от церкви:  иконоборцев,  всех  древних  еретиков,
начиная  с  Ария,   всех   держащихся   учения   Итала,   немонаха   Нила,
Константина-Булгариса и Ириника, Варлаама и Акиндина,  Геронтия  и  Исаака
Аргира, проклял обидящих  церковь,  магометан,  богомолов,  жидовствующих,
проклял хулящих  праздник  благовещения,  корчемников,  обижающих  вдов  и
сирот, русских раскольников, бунтовщиков и изменников:  Гришку  Отрепьева,
Тимошку Акундинова, Стеньку Разина, Ивашку  Мазепу,  Емельку  Пугачева,  а
также всех принимающих учение, противное православной вере.
   Потом  пошли  проклятия   категорические:   не   приемлющим   благодати
искупления, отмещущим все таинства святые, отвергающим соборы святых отцов
и их предания.
   "Помышляющим, яко православнии государи возводятся на  престолы  не  по
особливому от них божию благоволению, и при  помазаний  дарования  святаго
духа к прохождению великого сего  звания  в  них  не  изливаются,  и  тако
дерзающим противу их на бунт и измену. Ругающим и хулящим святые иконы". И
на  каждый  его  возглас  хор  уныло  отвечал  ему   нежными,   стонущими,
ангельскими голосами: "Анафема".
   Давно в толпе истерически всхлипывали женщины.
   Протодьякон подходил уже к концу,  как  к  нему  на  кафедру  взобрался
псаломщик  с  краткой  запиской  от  отца  протоиерея:   по   распоряжению
преосвященнейшего владыки  анафемствовать  болярина  Льва  Толстого.  "См.
требник, гл. л.", - было приписано в записке.
   От долгого чтения у отца Олимпия уже болело горло. Однако он откашлялся
и опять  начал:  "Благослови,  преосвященнейший  владыко".  Скорее  он  не
расслышал, а угадал слабое бормотание старенького архиерея:
   "Протодиаконство твое да благословит господь  бог  наш,  анафемствовати
богохульника и отступника  от  веры  Христовой,  блядословно  отвергающего
святые тайны господни болярина Льва Толстого.  Во  имя  отца,  и  сына,  и
святаго духа".
   И вдруг Олимпий почувствовал, что волосы у него на голове топорщатся  в
разные стороны и стали тяжелыми и жесткими, точно из стальной проволоки. И
в тот  же  момент  с  необыкновенной  ясностью  всплыли  прекрасные  слова
вчерашней повести:
   "...Очнувшись, Ерошка поднял голову и начал пристально всматриваться  в
ночных бабочек, которые вились над колыхавшимся огнем свечи и  попадали  в
него.
   - Дура, дура!  -  заговорил  он.  -  Куда  летишь?  Дура!  Дура!  -  Он
приподнялся и своими толстыми пальцами стал отгонять бабочек.
   - Сгоришь, дурочка, вот сюда  лети,  места  много,  -  приговаривал  он
нежным голосом, стараясь своими толстыми пальцами  учтиво  поймать  ее  за
крылышки и выпустить. - Сама себя губишь, а я тебя жалею".
   "Боже мой, кого это я проклинаю? - думал в ужасе дьякон. - Неужели его?
Ведь я же всю ночь проплакал от радости, от умиления, от нежности".
   Но, покорный тысячелетней привычке, он ронял ужасные, потрясающие слова
проклятия, и они падали в толпу, точно удары огромного медного колокола...
   ...Бывший поп Никита и чернцы Сергий, Савватий да Савватий же,  Дорофей
и Гавриил... святые церковные таинства хулят,  а  покаяться  и  покориться
истинной церкви не  хощут;  все  за  такое  богопротивное  дело  да  будут
прокляти...
   Он подождал немного, пока в воздухе не устоится его  голос.  Теперь  он
был красен и весь в поту. По обеим сторонам горла у него вздулись артерии,
каждая в палец толщиной.
   "А то раз сидел на воде, смотрю - зыбка  сверху  плывет.  Вовсе  целая,
только край отломан. То-то мысли пришли. Чьи такая зыбка?  Должно,  думаю,
ваши черти солдаты в аул пришли, чеченок побрали, ребеночка убил  какой-то
черт: взял за ножки да об угол! Разве не делают так-то?  Эх,  души  нет  в
людях! И такие мысли пришли, жалко стало.  Думаю:  зыбку  бросили  и  бабу
угнали, дом сожгли, а джигит взял ружье, на нашу сторону пошел грабить".
   ...Хотя искусити дух господень по Симону волхву и по Ананию и  Сапфире,
яко пес возвращаяся на свои блевотины, да будут дни  его  мали  и  зли,  и
молитва его да будет в грех, и диавол да станет в десных его и  да  изыдет
осужден, в роде едином да погибнет имя  его,  и  да  истребится  от  земли
память его... И да  приидет  проклятство  и  анафема  не  точию  сугубо  и
трегубо,  но  многогубо...  Да  будут  ему  каиново   трясение,   гиезиево
прокажение, иудино удавление, Симона волхва погибель, ариево  тресновение,
Анании  и  Сапфири  внезапное   издохновение...   да   будет   отлучен   и
анафемствован и по смерти не прощен, и тело его да не рассыплется и  земля
его да не приимет, и да будет часть его в геенне  вечной,  и  мучен  будет
день и нощь...
   Но четкая память все дальше и дальше подсказывала ему прекрасные слова:
   "Все бог сделал на радость человеку. Ни в чем греха нет. Хоть  с  зверя
пример возьми. Он и в татарском камыше живет и в нашем живет. Куда придет,
там и дом. Что бог дал, то и лопает. А наши  говорят,  что  за  это  будем
сковороды лизать. Я так думаю, что все одна фальшь".
   Протодьякон вдруг остановился и с треском  захлопнул  древний  требник.
Там дальше шли еще более  ужасные  слова  проклятий,  те  слова,  которые,
наряду с чином исповедания мирских человек, мог выдумать только  узкий  ум
иноков первых веков христианства.
   Лицо его стало синим, почти  черным,  пальцы  судорожно  схватились  за
перила кафедры. На один момент ему казалось, что он упадет в  обморок.  Но
он справился. И, напрягая всю мощь  своего  громадного  голоса,  он  начал
торжественно:
   - Земной нашей  радости,  украшению  и  цвету  жизни,  воистину  Христа
соратнику и слуге, болярину Льву...
   Он замолчал на секунду. А в переполненной народом церкви в это время не
раздавалось ни кашля, ни шепота, ни шарканья ног. Был тот  ужасный  момент
тишины,  когда  многосотенная  толпа  молчит,   подчиняясь   одной   воле,
охваченная одним чувством. И вот глаза протодьякона наполнились слезами  и
сразу покраснели, и лицо его на момент  сделалось  столь  прекрасным,  как
прекрасным может быть человеческое лицо в экстазе вдохновения. Он еще  раз
откашлянулся, попробовал мысленно переход в два полутона и вдруг, наполнив
своим сверхъестественным голосом громадный собор, заревел:
   - ...Многая ле-е-е-та-а-а-а.
   И вместо того чтобы по обряду анафемствования опустить свечу  вниз,  он
высоко поднял ее вверх.
   Теперь  напрасно  регент  шипел  на  своих  мальчуганов,   колотил   их
камертоном по головам, зажимал им рты. Радостно,  точно  серебряные  звуки
архангельских труб, они кричали на всю церковь:  "Многая,  многая,  многая
лета".
   На кафедру  к  отцу  Олимпию  уже  взобрались:  отец  настоятель,  отец
благочинный, консисторский чиновник, псаломщик и встревоженная дьяконица.
   - Оставьте меня... Оставьте в покое,  -  сказал  отец  Олимпий  гневным
свистящим шепотом и пренебрежительно отстранил рукой отца благочинного.  -
Я сорвал себе голос, но это во славу божию и его... Отойдите!
   Он снял в алтаре свои парчовые одежды, с умилением поцеловал, прощаясь,
орарь, перекрестился на запрестольный  образ  и  сошел  в  храм.  Он  шел,
возвышаясь целой головой над народом, большой, величественный и печальный,
и люди невольно, со странной  боязнью,  расступались  перед  ним,  образуя
широкую дорогу. Точно каменный, прошел он мимо архиерейского  места,  даже
не покосившись туда взглядом, и вышел на паперть.
   Только в церковном сквере догнала его маленькая дьяконица  и,  плача  и
дергая его за рукав рясы, залепетала:
   - Что же ты это наделал, дурак окаянный!..  Наглотался  с  утра  водки,
нечестивый пьяница. Ведь еще счастье будет, если тебя только  в  монастырь
упекут, нужники чистить, бугай ты черкасский. Сколько  мне  порогов  обить
теперь из-за тебя, ирода, придется. Убоище глупое! Заел мою жизнь!
   - Все равно, -  прошипел,  глядя  в  землю,  дьякон.  -  Пойду  кирпичи
грузить, в стрелочники пойду, в катали, в дворники, а сан все равно  сложу
с себя. Завтра же. Не  хочу  больше.  Не  желаю.  Душа  не  терпит.  Верую
истинно, по символу веры, во Христа и в апостольскую церковь. Но злобы  не
приемлю. "Все бог  сделал  на  радость  человеку",  -  вдруг  произнес  он
знакомые прекрасные слова.
   - Дурак ты! Верзило! - закричала дьяконица. - Скажите - на  радость!  Я
тебя в сумасшедший дом засажу, порадуешься там!.. Я пойду  к  губернатору,
до самого царя дойду... Допился до белой горячки, бревно дубовое.
   Тогда отец Олимпий остановился, повернулся к ней  и,  расширяя  большие
воловьи гневные глаза, произнес тяжело и сурово:
   - Ну?!
   И дьяконица впервые  робко  замолкла,  отошла  от  мужа,  закрыла  лицо
носовым платком и заплакала.
   А он пошел дальше, необъятно огромный,  черный  и  величественный,  как
монумент.[\cut]
это ты - я, только наоборот

587

  • * 23 *
  • *****
  • Карма: +2419/-112
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 10767
  • All your base are belong to us
    • Мой статус
    • Иконка твиттора
    • Просмотр профиля
    • Old homepage
Хорошие рассказы
« Ответ #8 : 20 Ноября 2009, 18:16:48 »

Гхм, сходу не нашёл ни самого этого рассказа, ни ссылок на него, посему исправляюсь (с мелкими типографическими правками):

=*=
lj://karma_amrak @ 2006-05-29 23:01:00

Про жизнь

Мне хочется верить, что Создатель из всех своих созданий предпочитает тех, кто стал свободным.
Амин Малуф «Странствия Балтсара»


— Как это — не было? — спросила я внезапно севшим голосом, — Совсем, что ли? Да у вас ошибка тут, в картотеке, посмотрите лучше!!
— Никак нет, — пожилой Ангел улыбнулся снисходительно и поправил очки в круглой оправе, — У нас тут всё записано, всё учтено, опять же, всё под строгим оком Сами Знаете Кого. У нас за должностное преступление знаете что? — физиономия Ангела посуровела, — Про Люцифера слыхали? То-то. Моргнуть не успел — скинули. «Оши-и-ибка». Скажете тоже…

— Минуточку, — я попыталась взять себя в руки, — Посмотрите, пожалуйста, сюда.

Ангел благожелательно воззрился на меня поверх очков.
— И? — спросил он после секундного молчания.
— Меня, может, и нет. Но кто-то же есть? — я осторожно пошевелила кисельной субстанцией, которая теперь заменяла мне привычный земной организм. Субстанция заволновалась и пошла радужными пятнами.

— Кто-то, безусловно, есть. Но никак не NN, каковой вы изволили представиться., — Ангел тяжело вздохнул и потер лоб, — Я таких как вы перевидал — не сосчитать. И почему-то в большинстве своём — дамы. Ну, да ладно. Давайте проверять, барышня. По пунктам. С самого начала. Так?

— Давайте, — сказала я, решительно повиснув у него над плечом и изготовясь биться до последнего.
— Нуте-с, вот она, биография мадам N, — Ангел вытащил из-под стола здоровенный талмуд и сдул с него пыль, — Ab ovo, дорогая, что называется, от яйца, — он послюнявил палец и зашуршал тонкими папиросными страницами, — Ну, это все мелочи … подгузники… капризы детские… глупости всякие… личность ещё не сформирована… характер не проявлен, все черновики… ну, детство и вовсе опустим, берём сознательную жизнь… а, вот! — он торжествующе поднял палец, — у вас был роман в конце десятого класса!

— Ах, какая странность, — не удержалась я, — Чтоб в шестнадцать лет — и вдруг роман!

— А вы не иронизируйте, фрейляйн, — Ангел сделал строгое лицо, — Роман развивался бурно и довольно счастливо, пока не встряла ваша подруга. И мальчика у вас, будем уж откровенны, прямо из-под носа увела. То есть не у вас, — вдруг спохватился ангел и покраснел, — а у мадмуазель NN…

— Ну, и чего? — спросила я подозрительно, — Со всеми бывает. Это что, какой-то смертный грех, который в Библию забыли записать? Мол, не отдавай ни парня своего, ни осла, ни вола…

При слове «Библия» ангел поморщился.
— При чем тут грех, ради Бога! Достали уже со своими грехами… Следите за мыслью. Как в этой ситуации ведёт себя наша N?

— Как дура себя ведёт, — мрачно сказала я, смутно припоминая этот несчастный роман «па-де-труа», — Делает вид, что ничего не произошло, шляется с ними везде, мирит их, если поссорятся…

— Вооот, — наставительно протянул Ангел, — А теперь внимательно — на меня смотреть! — как бы поступили вы, если бы жили?

— Убила бы, — слово вылетело из меня раньше, чем я успела сообразить, что говорю.

— Именно! — Ангел даже подпрыгнул на стуле, — именно! Убить бы не убили, конечно, но послали бы на три весёлых буквы — это точно. А теперь вспомните — сколько таких «романов» было в жизни у нашей мадмуазель?

— Штук пять, — вспомнила я, и мне вдруг стало паршиво.

— И все с тем же результатом, заметьте. Идём дальше. Мадмуазель попыталась поступить в университет и провалилась. Сколько не добрала?

— Полтора балла, — мне захотелось плакать.

— И зачем-то несёт документы в пединститут. Там её балл — проходной. Она поступает в этот институт. А вы? Чего в этот момент хотели вы?

— Поступать в универ до последнего, пока не поступлю, — уже едва слышно прошептала я, — Но вы и меня поймите тоже, мама так плакала, просила, боялась, что за этот год я загуляю или ещё что, ну, и мне вдруг стало всё равно…

— Милая моя, — ангел посмотрел на меня сочувственно, — нам здесь до лампочки, кто там у вас плакал и по какому поводу. Нас факты интересуют, самая упрямая вещь в мире. А факты у нас что-то совсем неприглядны. Зачем вы — нет, вот серьёзно! — зачем тогда замуж вышли? В смысле — наша NN? Да ещё и венчалась, между прочим! Она, стало быть, венчалась, а вы в это время о чём думали?!

Я молчала. Я прекрасно помнила, о чём тогда думала в душной сусальной церкви, держа в потном кулачке свечу. О том, что любовь любовью, но вся эта бодяга ненадолго, что я, может быть, пару лет протяну, не больше, а там натура моя блядская всё равно перевесит, и тогда уж ты прости меня, Господи, если ты есть…

— Вот то-то, — Ангел покачал головой и перевернул страницу, — да тут у вас на каждом шагу сплошные провалы! Девочка, моя, ну, нельзя же так! В тридцать лет так хотели татуировку сделать — почему не сделали?

— Ну-у-у… — озадачилась я, — Не помню уже.

— А я вам подскажу, — Ангел нехорошо усмехнулся, — Тогдашний ваш возлюбленный был против. Примитивные, говорил, племена, да и задница с годами обвиснет. Так?

— Вам виднее, — насупилась я, хотя что-то такое было когда-то, точно же было…

— Мне-то виднее, конечно… Задница-то ваша была, а не любовника?! Хорошо, едем дальше.
Вот тут написано — тридцать пять лет, домохозяйка, проще говоря — безработная, из увлечений — разве что кулинария. Милая такая картинка получается. Вышивания гладью только не хватает. Ну, вспоминайте, вспоминайте, чего на самом деле-то хотели?!

— Вспомнила. Стрелять хотела.
— В кого стрелять?! — изумился ангел и покосился в книгу.
— В бегущую мишень. Ну, или в стационарную, без разницы, — плакать я, как выяснилось, теперь не могла, зато туманное моё тело утратило свою радужность и пошло густыми серыми волнами, — Стендовой стрельбой хотела заниматься. Петь ещё хотела. Давно это было…

— Подтверждаю, — Ангел ткнул пальцем в талмуд — Вы, дорогая моя, имели ко всему этому довольно приличные способности. Богом, между прочим, данные. От рождения! Куда дели всё это? Где, я вас спрашиваю, дивиденды?!

— Я не знала, что должна… — прошелестела я в ответ.

— Врете, прекрасно знали — Ангел снял очки, устало прищурился и потер переносицу, — Что ж вы все врёте-то, вот напасть какая… Ладно, мадам, давайте заканчивать. Приступим к вашему распределению.

Он достал большой бланк, расправил его поверх моей биографии и начал что-то строчить.

— Как вы все не понимаете, — в голосе Ангела слышалось отчаяние, — нельзя, ну, нельзя предавать себя на каждом шагу, эдак и умереть можно раньше смерти! А это, между прочим, и есть тот самый «грех», которого вы все так боитесь!… Всё думаете — и так сойдёт… Шутка ли — каждая третья душа не свою жизнь проживает! Ведь это страшная статистика! И у всех какие-то идиотские оправдания — то мама плакала, то папа сердился, то муж был против, то дождь в тот день пошёл не вовремя, то — вообще смех! — денег не было. Хомо сапиенсы, называется, эректусы… Ну, всё, готово, — Ангел раздраженно откинул перо, — попрошу встать для оглашения приговора. Передо мной встать, в смысле.

Я перелетела через стол и замерла прямо перед ангелом, всем своим видом выражая вину и раскаяние. Чёрт его знает, может, сработает.

— Неидентифицированная Душа по обвинению в непрожитой жизни признаётся виновной, — Ангел посмотрел на меня с суровой жалостью, — Смягчающих обстоятельств, таких, как а) не ведала, что творила б) была физически не в состоянии реализовать или в) не верила в существование высшего разума — не выявлено. Назначается наказание в виде проживания одной и той же жизни до обнаружения себя настоящей. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Подсудимая! Вам понятен приговор?

— Нет, — я жалобно заморгала, — Это в ад, что ли?

— Ну, ада вы не заработали, детка, — усмехнулся ангел, — да и вакансий там…, — он безнадежно махнул рукой, — Пойдёте в чистилище, будете проживать смоделированные ситуации, пока суд не признает вас прожившей свою жизнь. Ну, а уж будете вы там страдать или нет — это мы, извините, не в курсе, — и Ангел протянул исписанный жёлтый бланк, — Теперь всё ясно?

— Более-менее, — я кивнула растерянно, — И куда мне теперь?

— Момент, — сказал Ангел и щелкнул пальцами. Что-то звякнуло, грохнуло и в глазах у меня потемнело…


— … одну меня не отпустят, а с тобой запросто, — услышала я знакомый голос, — И Серёжка говорит — пусть она тебя отмажет на два дня, ну, Олечка, ну, милая, ты ведь поможешь, правда? Мы тебе и палатку отдельную возьмем, и вообще клёво будет, представляешь, целых две ночи, костер, речка и мы втроём?

…Это был мой школьный двор, май уже и не помню какого года, пыльный душный вечер. И Ленка, красавица, с кукольным личиком и фигурой от Сандро Ботичелли — моя подружка — как всегда беззаботно щебетала мне в ухо, не замечая, как ненависть и боль медленно скручивают меня винтом, мешая дышать. Такое знакомое, такое родное-привычное ощущение… Я ведь хорошая девочка, я перетерплю всё это, я буду вести себя прилично, я хорошая, хорошая, хоро…

— А пошла ты на хуй, — сказала я нежно, с садистским удовольствием наблюдая, как округляются её фарфоровые глазки, и, чувствуя некоторую незавершенность сцены, добавила — Оба пошли к ебене матери.
…Когда разгневанный стук Ленкиных каблучков затих где-то за поворотом, я прислушалась к звенящей пустоте вокруг, и поняла, что вот прямо сейчас я, наконец, глубоко, неприлично и ненаказуемо счастлива
=*=

Источник: http://karma-amrak.livejournal.com/39181.html
« Последнее редактирование: 07 Января 2010, 02:23:08 от Шаннар »
Записан
    nw: Babylon 5, Shinsenkai Yori
  • nr: Ротфусс
  • ng: MTG, «Цвет Солнца», Go/Baduk
Не согласен — возражай.
Возражаешь — предлагай.
Предлагаешь — делай!

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1256
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #9 : 20 Ноября 2009, 23:34:37 »

     



   1

   Была осенняя полночь. В Нанкине в доме на улице Циванцзе сидела бледная
девушка-китаянка и, облокотившись на старенький стол, со  скучающим  видом
грызла арбузные семечки, которые брала с лакированного подносика.
   Лампа на столе светила слабо. Ее свет  не  столько  рассеивал  темноту,
сколько усугублял унылый вид комнаты. В углу у стены с ободранными  обоями
свешивался пыльный полог  над  тростниковой  кроватью,  небрежно  накрытой
шерстяным одеялом. По другую сторону стола  стоял,  как  будто  позабытый,
старенький стул. Кроме этих вещей, самый внимательный взгляд не  обнаружил
бы ничего, что могло бы служить украшением комнаты.
   Но время от времени девушка переставала грызть семечки и, подняв  ясные
глаза, пристально смотрела на противоположную стену:  в  самом  деле,  там
прямо перед ней на крючке скромно висело маленькое бронзовое  распятие.  А
на нем смутной  тенью  вырисовывался  полустертый  незатейливый  барельеф,
изображавший распятого Христа с высоко  раскинутыми  руками.  Каждый  раз,
когда девушка смотрела на  этого  Иисуса,  выражение  грусти  за  длинными
ресницами на мгновенье исчезало, и вместо него в ее глазах  загорался  луч
наивной  надежды.  Но  девушка  сейчас  же  отводила  взгляд,  каждый  раз
вздыхала, устало поводила плечами, покрытыми кофтой из  черного  шелка,  и
снова принималась грызть арбузные семечки.
   Девушку звали Сун Цзинь-хуа,  это  была  пятнадцатилетняя  проститутка,
которая, чтобы свести концы с концами, по ночам принимала в  этой  комнате
гостей.  Среди  многочисленных  проституток  Циньвая   девушек   с   такой
наружностью, как у нее, безусловно, было много. Но чтобы нашлась другая  с
нравом столь же нежным, как у Цзинь-хуа, во  всяком  случае,  сомнительно.
Она, - в отличие от своих товарок, других продажных женщин, -  не  лживая,
не  взбалмошная,  с  веселой  улыбкой  развлекала  гостей,   каждую   ночь
посещавших ее угрюмую комнату. И если их плата изредка оказывалась  больше
условленной, она радовалась,  что  может  угостить  отца  -  единственного
близкого ей человека - лишней чашечкой его любимого сакэ.
   Такое поведение  Цзинь-хуа,  конечно,  объяснялось  ее  характером.  Но
имелась еще и другая причина,  а  именно:  она  с  детства  придерживалась
католической  веры,  в  которой  ее  воспитала  покойная   мать,   о   чем
свидетельствовало висевшее на стене распятие.
   Кстати сказать, как-то раз  у  Цзинь-хуа  из  любопытства  провел  ночь
молодой  японский  турист,  приехавший  весной   этого   года   посмотреть
шанхайские скачки и заодно полюбоваться видами Южного Китая. С  сигарой  в
зубах, в  европейском  костюме,  он  беспечно  обнимал  маленькую  фигурку
Цзинь-хуа, сидевшую у него на коленях, и, случайно заметив крест на стене,
недоверчиво спросил на ломаном китайском языке:
   - Ты что, христианка?
   - Да, меня крестили пяти лет.
   - А занимаешься таким ремеслом?
   В его голосе слышалась насмешка. Но Цзинь-хуа, положив к нему  на  руку
головку  с  иссиня-черными  волосами,  улыбнулась,  как  всегда,   светлой
улыбкой, обнажавшей ее мелкие, ровные зубки.
   - Ведь если б я не занималась этим ремеслом, и отец и я, мы оба  умерли
бы с голоду.
   - А твой отец - старик?
   - Да... он уже с трудом держится на ногах.
   - Однако... Разве ты не думаешь о том, что если будешь заниматься таким
ремеслом, то не попадешь на небо?
   - Нет. - Мельком взглянув на распятие, Цзиньхуа задумчиво произнесла: -
Я думаю, что господин Христос на небе сам, наверное, понимает, что у  меня
на сердце. Иначе господин Христос был бы  все  равно  что  полицейский  из
участка в Яоцзякао.
   Молодой японский турист  улыбнулся.  Он  пошарил  в  карманах  пиджака,
вытащил пару нефритовых сережек и сам вдел их ей в уши.
   - Эти сережки я купил, чтобы отвезти их в подарок в Японию, но дарю  их
тебе на память об этой ночи.
   И действительно, с той ночи, как она впервые приняла  гостя,  Цзинь-хуа
была спокойна в этой своей уверенности.
   Однако месяц спустя эта набожная проститутка, к несчастью, заболела:  у
ней появились злокачественные сифилитические язвы.  Услышав  об  этом,  ее
товарка Чэн Шань-ча посоветовала ей пить опийную водку,  уверяя,  что  это
унимает боль. Потом другая ее  товарка  -  Мао  Ин-чунь  -  с  готовностью
принесла ей остатки пилюль "гунланьвань" [пилюли с ртутью против сифилиса]
и  "цзялуми"  [мазь  с  каломелью  против  сифилиса],  которые  она   сама
употребляла. Но,  несмотря  на  то,  что  Цзинь-хуа  сидела  взаперти,  не
принимала гостей, здоровье ее почему-то нисколько не улучшалось.
   И  вот  однажды  Чэн  Шань-ча,  зайдя  навестить  Цзинь-хуа,  с  полной
убежденностью сообщила ей  такой  (явно  основанный  на  суеверии)  способ
лечения:
   - Раз твоя болезнь перешла на тебя  от  гостя,  то  поскорей  отдай  ее
кому-нибудь обратно. И тогда ты через два-три дня будешь здорова.
   Цзинь-хуа сидела, подперев щеку рукой, и подавленное выражение ее  лица
не изменилось. Но, по-видимому, слова Шань-ча пробудили  в  ней  некоторое
любопытство, и она коротко переспросила:
   - Правда?
   - Ну да, правда! Моя сестра тоже никак не могла поправиться, вот как ты
сейчас. А как передала болезнь гостю, сразу же выздоровела.
   - А гость?
   - Гостя-то жаль! Говорят, он от этого даже ослеп.
   Когда Шань-ча ушла, Цзинь-хуа, оставшись  одна,  опустилась  на  колени
перед  распятием  и,  подняв  глаза  на  распятого  Христа,  стала  горячо
молиться:
   - Господин Христос на небесах! Для того  чтоб  кормить  моего  отца,  я
занимаюсь презренным ремеслом. Но  мое  ремесло  позорит  только  меня,  а
больше я никому не причиняю зла. Поэтому я думаю, что, даже  если  я  умру
такой как есть, все равно я непременно попаду на небо. Но  теперь  я  могу
продолжать заниматься своим ремеслом, только если передам  болезнь  гостю.
Значит, пусть даже мне придется умереть с голода, - а тогда  болезнь  тоже
пройдет, - я должна решить не спать больше ни с кем в одной постели.  Ведь
иначе я ради своего  счастья  погублю  человека,  который  не  сделал  мне
никакого зла! Но я все-таки женщина. Я могу в  какую-то  минуту  поддаться
соблазну. Господин Христос на небесах! Пожалуйста, оберегайте меня!  Кроме
вас, мне не от кого ждать помощи.
   Приняв такое решение,  Цзинь-хуа,  как  ни  уговаривали  ее  Шань-ча  и
Ин-чунь, больше не пускала к себе гостей. А если иногда к ней заходили  ее
постоянные гости, она позволяла себе только посидеть, покурить  с  ними  и
больше не исполняла никаких их желаний.
   - У меня страшная болезнь. Если вы ляжете со мной, она пристанет к вам,
- говорила Цзинь-хуа всегда, когда пьяный гость все же пытался насильно ею
овладеть, и даже не стыдилась  показывать  доказательства  своей  болезни.
Поэтому гости постепенно перестали к ней ходить.  И  жить  ей  становилось
день ото дня труднее.
   В этот вечер она долго сидела, облокотившись на стол, ничего не делая и
задумчиво глядя перед собой. Гости по-прежнему не заходили к  ней.  А  тем
временем надвигалась ночь, все  затихло,  и  до  ушей  Цзиньхуя  откуда-то
доносилось только стрекотанье сверчка. К тому же в нетопленой  комнате  от
каменного пола поднимался холод, который, как вода,  пропитал  сначала  ее
серые шелковые туфельки, а потом и изящные ножки в этих туфельках.
   Цзинь-хуа некоторое время задумчиво смотрела  на  тусклый  свет  лампы,
потом вздрогнула и подавила легкую зевоту. Почти в ту же  минуту  крашеная
дверь  вдруг  открылась  от  толчка,  и  в  комнату  ввалился   незнакомый
иностранец. Вероятно, оттого, что дверь  распахнулась  настежь,  лампа  на
столе вспыхнула, и темная  комната  озарилась  странным  красным  коптящим
светом. Гость, с ног до головы озаренный этим  светом,  отступил  назад  и
тяжело прислонился к крашеной двери, которая тут же захлопнулась.
   Цзинь-хуа  невольно  поднялась  и   изумленно   уставилась   на   этого
незнакомого иностранца. Гостю было лет тридцать пять,  это  был  загорелый
бородатый мужчина с большими глазами, в коричневом полосатом пиджаке  и  в
такой же кепке. Одно только  было  непонятно:  хотя  он,  несомненно,  был
иностранцем, но, как ни странно, по его виду нельзя было определить, азиат
он или европеец. Когда он, с выбившимися из-под кепки черными волосами,  с
потухшей трубкой в зубах, встал у входа, заслоняя собой дверь,  его  можно
было принять за  мертвецки  пьяного  прохожего,  который  забрел  сюда  по
ошибке.
   - Что вам  угодно?  -  почти  с  укором  в  голосе  спросила  несколько
испуганная Цзинь-хуа,  не  выходя  из-за  стола.  Гость  покачал  головой,
показывая, что не понимает по-китайски.  Потом  вынул  изо  рта  трубку  и
произнес какое-то непонятное иностранное  слово.  На  этот  раз  Цзинь-хуа
пришлось покачать головой, от чего нефритовые  серьги  сверкнули  в  свете
лампы.
   Увидев, как она в замешательстве нахмурила свои красивые  брови,  гость
вдруг  громко  захохотал,  непринужденно  сбросил  кепку  и,  пошатываясь,
направился к ней.  Обессиленно  опустился  на  стул,  стоявший  по  другую
сторону стола. В эту минуту он показался Цзинь-хуа каким-то  близким,  как
будто она раньше его уже видела, хотя и не могла вспомнить, где  и  когда.
Гость бесцеремонно сгреб с подносика горсть арбузных семечек, но грызть их
не стал, а только пристально  посмотрел  на  Цзинь-хуа  и  опять,  странно
жестикулируя, заговорил на иностранном языке. Цзиньхуа  не  поняла  смысла
его  речи,  но,  хоть  и  смутно,  все  же  догадалась,  что  гость  имеет
представление о том, чем она занимается.
   Проводить долгие ночи с иностранцами, не  понимающими  по-китайски,  не
представляло для Цзиньхуа ничего необычного. Поэтому  она  опять  села  и,
улыбаясь приветливой улыбкой, что почти вошло у нее в привычку,  принялась
болтать, усыпая свою речь совершенно  непонятными  гостю  шутками.  Однако
гость через два слова в третье так весело хохотал, словно  понимал  ее,  и
при этом жестикулировал еще быстрей, чем раньше.
   От гостя пахло водкой, но на его пьяном красном лице была разлита такая
мужественная жизненная сила, что казалось, в  этой  унылой  комнате  стало
светлей. Во всяком случае, в  глазах  Цзинь-хуа  он  был  прекраснее  всех
иностранцев,  которых  она  до  сих  пор  видела,  не  говоря  уже  о   ее
соотечественниках из Нанкина. Тем не менее она никак не  могла  отделаться
от  ощущения,  что  где-то  раньше  встречалась  с  ним.  Глядя   на   его
свешивающиеся на лоб черные кудрявые волосы и все время  весело  улыбаясь,
она изо всех сил старалась вспомнить, где же она видела это лицо раньше.
   "Не тот ли это, который ехал с толстой женой на шаланде? Нет, нет,  тот
гораздо рыжее. А может быть,  это  тот,  который  фотографировал  мавзолей
Кун-цзы [великий китайский мыслитель Конфуций (551-497  гг.  до  н.э.)]  в
Циньвае? Но тот был как будто  старше  этого  гостя.  Да,  да,  однажды  я
видела, как перед рестораном у моста в Лидацяо толпился народ  и  какой-то
человек, точь-в-точь похожий на этого гостя, толстой палкой бил  по  спине
рикшу. Пожалуй... однако у того глаза как будто были синее".
   Пока Цзинь-хуа раздумывала об этом, иностранец все  с  тем  же  веселым
видом набил трубку и, закурив, выпустил приятно  пахнущий  дым.  Потом  он
вдруг опять что-то сказал, засмеялся, на этот раз тихонько, и, подняв  два
пальца, поднес их к глазам Цзиньхуа,  показывая  жестом:  "два".  Что  два
пальца обозначают два доллара, это, разумеется, было известно всем. Однако
Цзинь-хуа, больше не принимавшая гостей, по-прежнему ловко щелкала семечки
и, тоже улыбаясь, в знак отказа два раза  отрицательно  покачала  головой.
Тогда гость, нахально  облокотившись  на  стол,  при  слабом  свете  лампы
придвинул свое осоловелое лицо к самому лицу Цзинь-хуа и пристально на нее
уставился, а потом с выжидательным видом поднял три пальца.
   Цзинь-хуа, все еще с семечками в зубах, немного отодвинулась, и лицо ее
выразило смущение. Гость, по-видимому, подумал, что она не отдается за два
доллара. А между тем было совершенно невозможно объяснить ему, в чем дело,
раз он не понимает по-китайски. Горько раскаиваясь  в  своем  легкомыслии,
Цзинь-хуа  холодно  отвела  глаза  в  сторону  и  волей-неволей  еще   раз
решительно покачала головой.
   Однако   иностранец,   слегка   улыбнувшись   и   как   будто   немного
поколебавшись, поднял четыре пальца и снова сказал что-то  на  иностранном
языке. Вконец растерявшись, Цзинь-хуа подперла щеку рукой и не в состоянии
была даже улыбнуться, но в эту минуту она решила, что,  раз  уж  дело  так
обернулось, ей остается только качать головой до тех пор,  пока  гостю  не
надоест. Но тем временем на руке гостя, как будто хватая что-то невидимое,
раскрылись все пять пальцев.
   Потом в течение долгого времени они вели разговор с  помощью  мимики  и
жестов. Настойчиво прибавляя  по  одному  пальцу,  гость  в  конце  концов
показал, что ему не жалко даже десяти долларов. Но даже  десять  долларов,
большая сумма для проститутки, не поколебали решения Цзинь-хуа. Еще раньше
встав со стула, она стояла боком к столу, и когда гость показал ей  пальцы
обеих рук, она сердито топнула  ногой  и  несколько  раз  подряд  покачала
головой. В тот же миг распятие, висевшее на стене, почему-то  сорвалось  с
крючка и с легким звоном упало на каменный пол к ее ногам.
   Цзинь-хуа поспешно протянула руку и бережно  подняла  распятие.  В  эту
минуту она случайно взглянула на лицо распятого Христа, и, странная  вещь,
это лицо  оказалось  живым  отображением  лица  иностранца,  сидевшего  за
столом.
   "То-то мне показалось, что я где-то раньше его видела, - ведь это  лицо
господина Христа!"
   Прижимая бронзовое распятие к груди, покрытой черной  шелковой  кофтой,
Цзинь-хуа ошеломленно уставилась на сидевшего против нее гостя.  Гость,  у
которого красное от вина лицо по-прежнему было освещено лампой,  время  от
времени попыхивал трубкой и многозначительно  улыбался.  И  его  глаза  не
отрываясь скользили по  ее  фигурке,  по  белой  шее  и  ушам,  с  которых
свешивались нефритовые серьги. Но Цзиньхуа казалось, что даже в таком виде
он полон какого-то мягкого величия.
   Немного погодя гость вынул трубку изо рта и, многозначительно  наклонив
голову, смеющимся  голосом  что-то  сказал.  Эти  слова  подействовали  на
Цзиньхуа, как шепот искусного  гипнотизера.  Не  забыла  ли  она  о  своем
великодушном  решении?  Опустив  улыбающиеся  глаза  и  перебирая   руками
бронзовое распятие, она стыдливо подошла к таинственному иностранцу.
   Гость пошарил в кармане брюк и,  побрякав  серебром,  некоторое  время,
любуясь, смотрел на Цзиньхуа смеющимися, как и прежде, глазами.  Но  вдруг
улыбка в его глазах сменилась горячим блеском, гость вскочил со  стула  и,
крепко обняв Цзинь-хуа, прижал  ее  к  своему  пахнущему  водкой  пиджаку.
Цзинь-хуа,   словно   теряя   сознание,   с   запрокинутой   головой,   со
свешивающимися нефритовыми сережками, но  с  румянцем  на  бледных  щеках,
зачарованно смотрела  в  его  лицо,  придвинувшееся  прямо  к  ее  глазам.
Разумеется, ей уже было не до того, чтобы раздумывать, отдаться  ли  этому
странному иностранцу или уклониться от его поцелуя  из  опасения  заразить
гостя. Подставляя губы его бородатому рту, Цзинь-хуа знала только  одно  -
что ее грудь заливает радость жгучей, радость впервые познанной любви.
[\cut]
Записан
это ты - я, только наоборот

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1256
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #10 : 20 Ноября 2009, 23:36:01 »



   2

   Через несколько часов в комнате  с  уже  потухшей  лампой  еле  слышное
стрекотанье кузнечиков  придавало  осеннюю  грусть  сонному  дыханию  двух
людей, доносящемуся  с  постели.  Но  сон,  который  в  это  время  снился
Цзинь-хуа, вознесся  из-под  пыльного  полога  кровати  высоко-высоко  над
крышей в лунную звездную ночь.


   ...Цзинь-хуа сидела на стуле из красного сандалового  дерева  и  кушала
палочками разные блюда, расставленные  на  столике.  Тут  были  ласточкины
гнезда, акульи плавники, тушеные яйца, копченый карп, жареная свинина, уха
из трепангов - всего не перечесть. А посуда вся состояла из красивых  блюд
и мисок, сплошь расписанных голубыми лотосами и золотыми фениксами.
   За ее спиной было окно, завешенное кисейной занавеской, и оттуда - там,
должно быть, протекала река  -  слышалось  непрестанное  журчанье  воды  и
всплеск весел. Цзинь-хуа казалось, будто она  в  своем  родном  с  детства
Циньвае, Но она, несомненно, находилась сейчас в небесном граде, в доме  у
Христа.
   Время от времени Цзинь-хуа опускала палочки и осматривалась кругом.  Но
в просторной комнате видны были только столбы с резными фигурами  драконов
и горшки с большими хризантемами, окутанные паром от кушаний;  кроме  нее,
больше не было ни души.
   И  все  же,  как  только  блюдо  пустело,  перед   глазами   Цзинь-хуа,
распространяя теплый аромат, откуда-то появлялось другое. И вдруг  жареный
фазан, к которому она еще не успела  прикоснуться,  захлопал  крыльями  и,
опрокинув сосуд с вином, взвился к потолку.
   В это время Цзинь-хуа заметила, что кто-то неслышно подошел сзади к  ее
стулу. Поэтому, не кладя палочек, она быстро оглянулась. Там, где, как она
почему-то думала, должно было находиться окно, вместо  окна  на  стуле  из
сандалового дерева, застланном атласным покрывалом,  с  длинной  бронзовой
трубкой для кальяна в зубах величественно сидел незнакомый иностранец.
   Цзинь-хуа с первого же взгляда увидела,  что  это  тот  самый  мужчина,
который пришел к ней сегодня ночью. Только над головой  этого  иностранца,
на расстоянии одного сяку,  висел  в  воздухе  тонкий  светящийся  ободок,
похожий на трехдневный месяц.
   Тут вдруг перед Цзинь-хуа, как будто выскочив прямо из стола, появилось
на большом блюде  вкусное  ароматное  кушанье.  Она  сейчас  же  протянула
палочки и хотела было взять лакомый кусочек, но вдруг вспомнила о  сидящем
сзади иностранце, оглянулась через плечо и застенчиво сказала:
   - Не сядете ли и вы сюда?
   - Нет, ешь одна. Если ты съешь это, то твоя болезнь за ночь пройдет.
   Иностранец с нимбом, не вынимая изо рта  длинной  трубки  для  кальяна,
улыбнулся улыбкой, исполненной беспредельной любви.
   - Значит, вы не хотите покушать?
   - Я? Я не люблю китайской кухни. Ты меня еще не узнала?  Иисус  Христос
никогда не ел китайских блюд.
   Сказав это, нанкинский Христос медленно поднялся с сандалового стула и,
подойдя сзади, нежно поцеловал в щеку ошеломленную Цзинь-хуа.


   Цзинь-хуа очнулась  от  райского  сна,  когда  по  тесной  комнате  уже
разливался холодный осенний рассвет. Но под  пыльным  пологом  в  постели,
похожей на лодочку, еще царил теплый  полумрак.  В  этой  полутьме  смутно
вырисовывалось запрокинутое, с  еще  закрытыми  глазами,  лицо  Цзинь-хуа,
закутанной по самый подбородок в выцветшее  старое  шерстяное  одеяло.  На
бледных щеках, вероятно от ночного пота, слиплись  спутанные  напомаженные
волосы, а между полураскрытыми губами,  как  крупинки  риса,  чуть  белели
мелкие зубки.
   Хотя Цзинь-хуа проснулась, душа ее еще бродила среди видений ее  сна  -
пышные хризантемы, плеск воды, жареные фазаны,  Иисус  Христос...  Но  под
пологом становилось все светлей, и в ее блаженные грезы  стало  вторгаться
отчетливое сознание грубой действительности, сознание того, что вчера  она
легла на эту тростниковую постель вместе с таинственным иностранцем.
   "А вдруг болезнь пристанет к нему..."
   От этой мысли Цзинь-хуа сразу стало тяжело, и ей показалось, что она не
в силах будет сегодня  утром  еще  раз  взглянуть  ему  в  лицо.  Но,  уже
проснувшись, все еще не видеть его милого загорелого лица было для нее еще
тяжелей. Поэтому, немного поколебавшись, она робко открыла глаза и окинула
взглядом постель под пологом, где уже стало совсем светло.  Однако,  к  ее
удивлению, в комнате, кроме нее самой, закутанной в  одеяло,  не  было  не
только иностранца с лицом,  похожим  на  распятого  Христа,  но  и  вообще
никого.
   "Выходит, и это мне приснилось"...
   Цзинь-хуа сбросила грязное одеяло и привстала. Затем,  протерев  обеими
руками глаза, она приподняла тяжело свисавший полог и все  еще  заспанными
глазами оглядела комнату.
   В комнате в холодном утреннем воздухе  все  предметы  вырисовывались  с
беспощадной отчетливостью. Старенький стол, потухшая лампа, стулья -  один
валялся на полу, другой был повернут к стене,  -  все  было  так  же,  как
накануне вечером. Мало того, в самом деле, на  столе,  среди  разбросанных
арбузных семечек, тускло  блестело  маленькое  бронзовое  распятие.  Мигая
ослепленными глазами и оглядывая комнату, Цзинь-хуа некоторое время сидела
на смятой постели и, зябко поеживаясь, не двигалась с места.
   - Нет, это был не сон... - прошептала  Цзинь-хуа,  думая  о  непонятном
исчезновении иностранца. Конечно, можно было подумать, что  он  потихоньку
ушел из комнаты, пока она спала. Но ей не верилось, что он, так горячо  ее
ласкавший, ушел, не сказав ни слова на прощанье, - вернее, ей было слишком
тяжело этому поверить. К тому  же  она  забыла  получить  у  таинственного
иностранца обещанные десять долларов.
   "Неужели он и вправду ушел?"
   С тяжелым сердцем она хотела было надеть сброшенную  на  одеяло  черную
шелковую кофту. Но вдруг ее протянутая рука остановилась,  и  лицо  залила
живая краска. Услышала ли она за крашеной дверью звук шагов  таинственного
иностранца  или  запах  водки,  пропитавший  подушки  и  одеяла,  пробудил
смутившие ее воспоминания ночи? Нет, в этот  миг  Цзиньхуа  почувствовала,
что   благодаря   чуду,   свершившемуся   в   ее   теле,   злокачественные
сифилитические язвы за одну ночь бесследно исчезли.
   "Значит, это был Христос!"
   Не помня себя, она в одной рубашке  чуть  не  скатилась  с  постели  и,
преклонив колена на  холодном  каменном  полу,  как  прекрасная  Мария  из
Магдалы, беседовавшая с воскресшим господом, вознесла горячую молитву.



   3

   Однажды вечером весной следующего года молодой японский турист, который
когда-то уже посещал Цзинь-хуа, опять  сидел  против  нее  за  столом  при
тусклом свете лампы.
   - А распятие-то  все  еще  висит?  -  заметил  он  в  разговоре  слегка
насмешливым тоном,  и  тогда  Цзиньхуа,  сразу  же  сделавшись  серьезной,
рассказала ему удивительную историю о  том,  как  Христос,  сойдя  однажды
ночью в Нанкин, исцелил ее от болезни.
   Слушая этот рассказ, молодой японский турист думал про себя вот что:
   "Я знаю этого иностранца.  Это  японо-американский  метис.  Зовут  его,
кажется, Джордж Мерри. Он  хвастался  моему  знакомому  корреспонденту  из
агентства Рейтер, что однажды в Нанкине  провел  ночь  с  проституткой,  с
христианкой, а когда  она  сладко  заснула,  потихоньку  сбежал.  Когда  я
прошлый раз был в Нанкине, он как раз остановился в том же отеле, что и я,
так что в лицо я его до сих пор помню. Он выдавал себя  за  корреспондента
английской газеты, но был совершенно недостойный, дурной человек. Потом он
на почве сифилиса сошел с ума... Выходит, что он,  пожалуй,  заразился  от
этой женщины. А она до  сих  пор  принимает  этого  беспутного  метиса  за
Христа! Открыть ли ей глаза? Или промолчать и оставить ее  навеки  в  этом
сне, похожем на старинные западные легенды?.."
   Когда Цзинь-хуа кончила, он, как  будто  опомнившись,  зажег  спичку  и
закурил душистую сигару. И, нарочно приняв заинтересованный вид, выжал  из
себя вопрос:
   - Вот как... Странно. И ты ни разу с тех пор не болела?
   - Нет, ни разу,  -  не  колеблясь  ответила  Цзиньхуа  с  ясным  лицом,
продолжая грызть арбузные семечки.[\cut]
это ты - я, только наоборот

587

  • * 23 *
  • *****
  • Карма: +2419/-112
  • Оффлайн Оффлайн
  • Сообщений: 10767
  • All your base are belong to us
    • Мой статус
    • Иконка твиттора
    • Просмотр профиля
    • Old homepage
Хорошие рассказы
« Ответ #11 : 09 Апреля 2010, 15:25:24 »

=*=
Денис Яцутко.
Кириллова вера

— Вы хотите в ад?

— Простите, что? — Кирилл пробудился от тяжкой транспортной дремоты и подумал, что ослышался: странно ожидать от случайной попутчицы по электричке таких вопросов.

— Куда? В ад, вы сказали?

Перед ним сидела молодая красивая девушка с тёмно-русыми волосами и каким-то усталым, замученным даже выражением лица. Будто не спала несколько дней и много работала. На первый взгляд — какой-то клерк. Что ж, с таким лицом можно и про ад спросить.

— Да, — она тяжело кивнула. — В ад. Вы хотите в ад?

— А вы что — можете устроить?

 
Кирилл повеселел. Он тоже адски устал сегодня — четырнадцать точек установил, шутка ли! — а тут красавица-попутчица, да и тема не самая избитая.

Ну удивление, девушка его шутку не оценила. Напротив — тихо вздохнула и стала выглядеть ещё более уставшей — будто шутки её тоже давно утомили. И вдруг резко подняла голову и посмотрела на Кирилла решительно и… как бы сказать… в общем, так смотрят на работу — будто говоря себе: да, я устал, но я вот сейчас взял себя в руки и всё сделаю.

Кириллу стало даже немного не по себе. Он подумал было уклониться от разговора — просто прикрыть глаза и притвориться, что дремлет, но не успел: собеседница опять заговорила.

— Вы, — сказала она громче и более звонким голосом, чем раньше, — не можете хотеть в ад. Вы ведь там не были?

«Чёрт, к чему это она?» — подумал Кирилл, а вслух сказал:

— Мне завтра к десяти.

— Что? — переспросила, не поняв, о чём он, странная спутница.

— Не обращайте внимания. Так, вспомнилось… Нет, конечно, я не был в аду. Но я и, например, в Китае не был. Но я туда, тем не менее, хочу.

— Но ведь в Китае вас не будут подвергать невыносимым мучениям, правда? — Она смотрела ему прямо в глаза и, кажется, даже не моргала.

— Кто знает… — начал возражать Кирилл, но одёрнул сам себя — «Господи, о чём я разговариваю? Зачем? С кем?» — и в свою очередь перешёл к вопросам:

— Девушка, простите, что вам нужно?

Собеседница потёрла ладонями лицо, прогоняя усталость, потом расправила плечи, посмотрела несколько секунд на бегущий за окном серый пейзаж и, переведя взгляд опять на Кирилла, ответила:

— Я заметила, у вас под рубашкой православный крест. А вы знаете, что католики и православные — это язычники, отошедшие от истинного христианства? Следуя их учению, вы попадёте в ад, и вас там будут вечно истязать дьяволы. Вы этого хотите? В рай попадут только те, кто спасён. Вот, например, вы крестились полным погружением в воду или нет?

Кирилл опешил. Крестик ему на шею повесила Тлон, специалист по здешней культуре, когда снаряжала для высадки. Сказала, что это символ одной популярной среди местных общественной организации — из тех, что строятся на непонятном феномене фанатичного доверия различным комплексам недостоверной информации или даже откровенно фантастических измышлений. Тлон уверяла, что у Кирилла «типично славянский антропотип» и что крестик на серебряном шнурке и пойдёт ему, и добавит его облику «культурной достоверности». На опасения Кирилла, что он, мол, может сплоховать, если члены сообщества заметят крестик и захотят обсудить с ним что-то касающееся заведенных в их организации порядков, а то и потребовать их выполнения, Тлон ответила, чтобы он не волновался, и переслала ему файлик, — в котором в общих чертах описывалось «вероучение» (перечень заведомо недостоверных фактов, которым следует доверять) этой организации.

— Прочти это, — Тлон улыбнулась, — и ты будешь знать о православном христианстве больше, чем большинство твоих номинальных «единоверцев». Они сейчас причисляют себя к этой организации и носят её знаки отличия больше по традиции. Вроде как наши межпланетные связисты номинально считаются геометрами и носят на себе циркуль.

Справку Кирилл прочёл, так что о рае и аде кое-какое представление имел. То есть, он по-прежнему не понимал, как можно принимать это всё всерьёз, но как метафоры ему это даже нравилось. Ещё из файла Тлон он узнал, что носит не просто земное и кодерское, но ещё и «христианское» имя. Его родители увлекались инопланетными системами передачи информации и назвали его в честь изобретателя одной из них. Оказалось, что этот кодер тоже принадлежал к организации «христиан» и даже систему свою придумал специально для отображения её «вероучения» на языке славян. Тех самых, на которых, по мнению Тлон, Кирилл был похож.

За четыре с половиной месяца командировки Кирилл успел убедиться в правоте слов Тлон: никто не обращал на его крестик внимания, никто, даже те, кто сами носили крестики, не пытался заговорить с ним о чём-то «христианском», всё было спокойно. Он даже пару раз осмелился зайти в «церкви» — специальные здания, предназначенные для «христианских» психотехник. В церквях было красиво. Один раз там что-то пели, Кирилл послушал, большей части слов не понял, но музыкой вполне насладился. Оба раза он заметил, что по помещению ходят несколько человек, которые ведут себя точно так же, как и он — слегка удивлённо глазеют по сторонам, разглядывают картинки на стенах и детали интерьера и, в общем, не скрывают, что если и не впервые здесь, то бывают нечасто. На некоторых из них тоже были крестики. Всё это Кирилла успокоило.

И вдруг такие вопросы и такой напор. Он не очень понимал, что делать и что говорить. Кто эта девушка? Представитель какой-нибудь «христианской» комиссии? Может, организация, хоть и пришла в упадок, но ещё пытается следить за своими членами? Просто, не успевает за всеми, а ему как раз «повезло»? Не похоже, чтобы его собеседница болтала от нечего делать. Всё говорило в пользу того, что она на работе, а он, Кирилл, её работа. Надо что-то отвечать. В файлике Тлон была информация о «крещении», действии, обязательном при вступлении в организацию, но Кирилл совершенно не помнил, как там обстоят дела с водой, а, если честно, и вообще не припоминал об этом действии ничего, кроме того, что оно обязательно. «Почему она с таким ударением сказала про полное погружение? — спрашивал он сам у себя. — Так именно и надо или наоборот — так нельзя? Эх, почему с Тлон можно связаться только через два дня, в здешний „понедельник“, и только с главной точки? Мне бы сейчас очень не помешала культурологическая консультация!» Кирилл решил действовать наобум.

— Да! — Ответил он своей мучительнице. — Крестился, конечно! Конечно полным погружением!

Девушка недоверчиво прищурилась.

— Вы, наверное, крестились в Крещение?

Кириллу опять показалось, что он не расслышал.

— Что вы сказали?

— Я говорю, — повторила попутчица, — вы, наверное, крестились в Крещение?

Мозг Кирилла бешено заработал вхолостую — он прокручивал только что услышанную фразу вновь и вновь, но она всё равно оставалась бессмысленным набором слов: «крещение» — действие, совершаемое при принятии в организацию, «креститься» — это и есть «делать, совершать крещение»… Или как там у них? «Принимать крещение»? Но что значит «креститься в крещение»? Бред какой-то. Кирилл предположл, что столкнулся с омофонами. В его родном языке тоже были слова, звучащие одинаково, но означающие совсем разные вещи. Тут, вероятно, было то же самое, но он не настолько глубоко владел русским словарём и местным культурным бэкграундом, чтобы хотя бы предположить, о чём идёт речь. Но девушка-то владеет всем этим хорошо и наверняка её предположение верно. Хорошо или плохо то, что она предполагает, — другой вопрос. Сейчас надо, как здесь говорят, «не спалиться».

— Да, — подтвердил Кирилл, — крестился на крещение… в крещение.

— В проруби? — продолжила интересоваться предполагаемая проверяющая.

Кирилл хорошо знал, что такое прорубь.

— Э-э… Вы смеётесь?

Девушка приподняла брови.

— Почему же? У православных ведь принято в Крещение креститься в проруби. Да и мы тоже крестимся в проруби зимой. Не все, конечно. Кто хочет. А так обычно арендуем бассейн. Или в аквапарк ходим. Вот чем меня всегда поражают православные, так это тем, что вы о своей религии совершенно ничего не знаете.

Тут Кирилл запутался окончательно:

— Погодите, а вы не православная?

— Я — христианка.

— А разве это не одно и то же?

Девушка закивала головой.

— Ага-ага-ага! Православные всех пытаются убедить, что только они — церковь, а все остальные — секты. Только они — христиане, а остальные еретики. А сами между прочим яйца красят! Это по-вашему христианство?

— С моими яйцами всё в порядке! — Кирилл поспешил отмежеваться от этой дикости, но девушка опять, похоже, была недовольна.

— Глупая и пошлая шутка.

— Извините, я нечаянно. — Сказал Кирилл, несмотря на то, что и не думал шутить и в чём шутка, не понял. Девушка тем временем задавала новый вопрос и опять буравила своего собеседника взглядом, будто бы говорящим: «Я так устала! Откуда вы такой глупый на мою голову!»

— У нас идёт внутренняя полемика — признавать ли православное крещение крещением, если обряд совершен со взрослым человеком полным погружением в воду. Большинство наших старших проповедников считает, что тут главное — с какими мыслями, с каким сердцем человек это делал. Скажите, вы крестились во Христе?

«Она не проверяющая. Она из какой-то конкурирующей организации. — Понял Кирилл. — И, похоже, тот уровень знаний о „вероучении“, который я демонстрирую, как раз характерен для рядовых членов моей организации. Непонятно только, есть ли у неё какие-то полномочия». Кирилл не был специалистом в области культуры, не и был ксенолингвистом или знатоком местной политики. Он был связистом, мастером установки и настройки микроточек. Он довольно неплохо выучил здешний язык, чтобы сильно не выделяться, научился носить местную одежду и есть местную еду, и этого хватало. Большой город, в который его командировали, по сути своей почти ничем не отличался от почти любого, наверное, большого города на его родной планете. Типичная суета мегаполиса, типичные горожане, очень много приезжих. Ляпы и странности, которые он время от времени допускал в повседневной жизни, мало отличались от ляпов и странностей здешних провинциалов, приехавших в мегаполис делать карьеру и искать счастья, или, по меньшей мере, от ляпов и странностей здешних иностранцев. Потому что большой город есть большой город, а горожанин есть горожанин. Кирилл был горожанином и почти не ощущал, что он на чужой планете. Он просто жил и работал. Местные жители сейчас активно подключались к новой сети связи. Для его миссии эта мода была настоящей находкой: он устроился в туземную компанию, занимающуюся этими подключениями, тянул кабели к домашним компьютерам горожан, настраивал нехитрое программное обеспечение, а заодно, насколько это возможно незаметно, ставил в их системы микроточки. Практически, его работа мало отличалась от работы его коллег-землян, с которыми он быстро сдружился. Не слишком близко, но достаточно, чтобы иногда выйти вместе в город, погулять, попить слабых жидких наркотиков. Вникать в ту самую культурологию, специалистом по которой была Тлон, ему не было надобности: он с ней почти не сталкивался. Иногда у него спрашивали, что он думает, например, о политике Газпрома на Украине или о шансах «Локо» на победу в ближайшем матче, но это было просто — можно было дать совершенно любой ответ и потом спокойно слушать, как твой собеседник, довольный тем, что разбирается в таких вещах лучше тебя, излагает свою точку зрения на вопрос, которая, кстати, тоже совершенно не должна была хоть как-то вообще соотноситься с истинным положением вещей. Последнее было видно по лицам собеседников: на самом деле им было плевать и на Украину, и на матч «Локо», что бы ни означали эти слова.

В данном случае всё было сложнее: девушка в самом деле нервничала, беспокоилась о предмете своей речи. Кроме того, она заговорила обо всём этом с незнакомцем и вела себя строго и властно — как милиционеры, здешние стражи порядка. Кирилла это нервировало. «Значит, она спросила, крестился ли я во Христе?» Фраза была непонятной. Христом (начальная форма не «Христ», как можно было бы предположить, зная правила русского языка, а почему-то «Христос») называли основателя организации, члены которой носили крестики. Там была кровавая история с казнью путём прибивания к большому кресту. Оттуда и символ. Типа, напоминание. Как можно что-то делать в Христе, Кирилл не понимал. Наверное, это какой-то архаический или зашифрованный оборот. Что на это можно ответить? Очевидно, «да» или «нет». Но какой ответ правильный? У Кирилла уже гудела голова, он люто устал.

Вдруг он представил, как они выглядят со стороны: два измученных уставших человека смотрят друг другу в глаза и разговаривают. При этом одна раздражена, а второй испуган. Жалкое зрелище. Ему надоело играть.

— Простите, — спросил он прямо, — Вы хотите применить ко мне какие-то санкции?

— Санкции? — Переспросила девушка.

— Ну, да. Вы собираетесь меня арестовать? Донести властям? Что вы хотите сделать?

— Вы-ы… Вы шутите?

Её вопрос прозвучал очень неуверенно: с таким выражением лица и таким голосом не шутят.

— Нет, я не шучу. Я приехал издалека и совершенно не знаю здешних порядков. Вы строго спрашиваете у меня о вероисповедании, сердитесь. И мне интересно знать, обязан ли я отвечать на ваши вопросы и можете ли вы меня как-то наказать за неправильные ответы.

Говоря это, он отвёл глаза, а когда закончил говорить, шумно, со свистом выдохнул излишек воздуха, набранного заранее в грудь для произнесения этой решительной фразу на одном дыхании. Выдох получился больше, чем вдох, и Кирилл закашлялся и покраснел.

Девушка ещё пару секунд пыталась убедить себя, что её собеседник шутит, но для шутки он слишком по-настоящему психовал.

— Господи, откуда же вы приехали?

— Я вырос на Питкэрне.

Это была легенда на крайний случай: Питкэрн — далёкая микроскопическая британская колония, состоящая из единственной деревни на пяти малюсеньких островках в Тихом океане. На континенте, на котором работал Кирилл, о Питкэрне вообще мало кто слышал.

— Где это?

Он объяснил.

— А какой там язык? Английский?

— Питкэрнский. Это англо-таитянский пиджн, который не понимают ни англичане, ни таитяне.

— Знаете, — девушка, кажется, впервые за время их разговора улыбнулась, — Это звучит как плохая легенда для разведчика или диверсанта, которому надо как-то объяснить свои странности.

Кирилл напрягся. Девушка рассмеялась.

— И что, — спросила она сквозь смех, — на вашем Питкэрне исповедуют православие?

— Нет-нет, — Кирилл чувствовал, что опять говорит что-то не то. — Я уже здесь вступил.

— Вступил?! Вы и правда не русский. Какая у вас на Питкэрне национальность?

— Питкэрнцы.

Девушка засмеялась опять.

— Ожидаемо. А религия у вас там какая?

— Ну-у… у нас там своя…

— Дайте, я угадаю… питкэрнская? Да не волнуйтесь вы! — Заметив, как Кирилл сильно нервничает, она поспешила его успокоить. — Даже если вы американский шпион, я вас не сдам. Нет ни эллина, ни иудея, слышали? Вижу, что нет. Что, впрочем, говорит о том, что если вы и шпион, то не американский. А то бы наверняка слышали… Питкэрнец, надо же… Как же вас угораздило — в православные?

— Мне сказали, — здесь Кирилл решил быть честным, — что у меня славянский антропологический тип и что мне пойдёт быть православным.

— А, ну да. — Девушка усмехнулась. — «Русский значит православный». Отвратительный миф. Ничего общего с христианством. Меня, кстати, Алёна зовут.

— Очень приятно, — заученной формулой на автомате отреагировал Кирилл, — Кирилл.

— Это питкэрнсоке имя?.. Ладно, ладно… — она дважды махнула кистью руки. — Кирилл, давай, на «ты»?

— Давай.

— Скажи, Кирилл, ты хочешь в ад?

— А что — ты можешь устроить?

Алёна покачала головой, но уже значительно более доброжелательно.

— Не со всем можно шутить. Тебе далеко ещё ехать?

— Прилично.

— Тогда слушай меня внимательно…

 

В понедельник Кирилл пришёл на работу пораньше и попытался с главной точки связаться с Тлон, но связист Драво сказал, что Тлон спит и что будить он её не намерен, потому что заводить на станции врагов — гиблое дело. Спросил, есть ли проблемы по точкам, но с точками всё было в порядке. Кирилл отключился и стал готовиться к выезду. Через час пришёл Лёха, напарник. Как всегда по понедельникам у Лёхи болела голова. Он запер их с Кириллом комнату изнутри и всё время до выезда пил принесённые с собой лёгкие наркотики. Уже в машине, заметив, что взгляд Лёхи прояснился, а на губах его заиграла привычная ухмылка, Кирилл осмелился заговорить.

— Лёха, поздравь меня, я спасён.

Лёха вперил в Кирилла недоумеващий взор.

— Чё? — спросил он.

— Ну, это… Я… я принял крещение полным погружением в воду и отрёкся от сатаны, а потому, если теперь буду себя хорошо вести, не попаду после смерти в ад.

— А… — Лёха выпятил вперёд нижнюю губу — с такой миной он обычно размышлял. Через пару секунд он пожал плечами:

— Ну-ну. И как прошло погружение? На минные балки не заплывал?

— Э-э… нет.

— Ну и молодец.

— Угу. — Буркнул Кирилл. — Спасибо.

Лёха покачал головой, демонстрируя то ли изумление, то ли восхищение.

— Не, Кирюха, я с тебя хренею! То ты мужик как мужик, а то такое отчебучишь — чисто блаженный! Вот скажи мне, попасть куда-то после смерти — это как? После чьей смерти?

— Ну, после моей… Жизнь после смерти…

— Ну что ты несёшь, а? «Жизнь после смерти!» Ты в этом словосочетании никаких противоречий не видишь?

Кирилл видел.

— Понимаешь, Лёша… христиане верят…

— Стоп! — Указательный палец Лёхи замер у Кирилла перед кончиком носа. — Повтори!

— Христиане верят…

— Правильно! — Лёха пылал полемическим задором. И не скажешь, что этот человек только что стонал и пытался спрятать от себя собственную голову. — А скажи мне, мил человек, что значит «верить»?

— Верить — значит считать нечто истинным, не имея для того достаточных оснований, — отчеканил Кирилл.

Лёха присвистнул.

— Ого. Вот ведь как человек излагаешь! Даже я бы так не смог. Чётко, красиво… Ну и как это можно, скажи мне, так хорошо всё понимая, куда-то там креститься? Да ещё с погружением…

— Ну я это… — Кирилл приготовился ко второй в своей жизни серьёзной дискуссии о вопросах, касающихся удивительных земных организаций. — Тут, в общем, девушка одна, мы в поезде познакомились…

— Тю! Так тебя тёлка втянула? — Лёха хлопнул Кирилла по колену.

— Ну да.

— Так и сказал бы сразу! А то я аж испугался за тебя. И за себя. Мне, знаешь, все эти, которые верующие с погружениями, — чисто что инопланетяне. А мне, типа, в хуй не упёрлось с инопланетянином в паре работать, я, типа, мозг берегу. Он мне дорог, как говорится, как память… Э! — Лёха замахал рукой перед глазами Кирилла. — Ты чё зависаешь? Ну расскажи, чё за тёлка, а? Э-э… Алё-о…

Кирилл вздохнул.

— Да тёлка как тёлка. Устал я тут, Лёша. Домой хочу. В Петербург. В начале месяца, наверное, напишу заявление да и поеду.

— В Питер? И хули там? Странный ты человек, Киря… Да и все вы, питерские… Ладно, хватай катушку. Приехали.
=*=

Источник: http://yatsutko.net/index.php?option=com_content&task=view&id=245&Itemid=31 (via)
Записан
    nw: Babylon 5, Shinsenkai Yori
  • nr: Ротфусс
  • ng: MTG, «Цвет Солнца», Go/Baduk
Не согласен — возражай.
Возражаешь — предлагай.
Предлагаешь — делай!

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1256
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #12 : 30 Мая 2010, 15:05:40 »

Она пристально смотрела на меня, а я все не мог понять, где прежде я видел эту девушку. Ее влажный тревожный взгляд заблестел в неровном свете керосиновой лампы, и я вспомнил - мне каждую ночь снится эта комната и лампа, и каждую ночь я встречаю здесь девушку с тревожными глазами. Да-да, именно ее я вижу каждый раз, переступая зыбкую грань сновидений, грань яви и сна. Я отыскал сигареты и закурил, откинувшись на спинку стула и балансируя на его задних ножках, - терпкий кисловатый дым заструился кольцами. Мы молчали. Я - покачиваясь на стуле, она - грея тонкие белые пальцы над стеклянным колпаком лампы. Тени дрожали на ее веках. Мне показалось, я должен что-то сказать, и я произнес наугад: "Глаза голубой собаки", - и она отзвалась печально: "Да. Теперь мы никогда этого не забудем". Она вышла из светящегося круга лампы и повторила: "Глаза голубой собаки. Я написала это повсюду",
Она повернулась и отошла к туалетному столику. В круглой луне зеркала появилось ее лицо - отражение лица, его оптический образ, двойник, готовый раствориться в трепетном свете лампы. Грустные глаза цвета остывшей золы печально посмотрели на меня и опустились, она открыла перламутровую пудреницу и коснулась пуховкой носа и лба. "Я так боюсь, - сказала она, - что эта комната приснится кому-нибудь еще, и он все здесь перепутает." Она щелкнула замочком пудреницы, поднялась и вернулась к лампе. "Тебе не бывает холодно?" - спросила она. "Иногда бывает..." - ответил я . Она раскрыла озябшие руки над лампой, и тень от пальцев легла на ее лицо. "Я, наверно, простужусь, - пожаловалась она. - Ты живешь в ледяном городе".
Керасиновый огонек делал ее кожу медно-красной и глянцевой. "У тебя бронзовая кожа, - сказал я. - Иногда мне кажется, что в настоящей жизни ты должна быть бронзовой статуэткой в углу какого-нибудь музея". "Нет, - сказала она. - Но порой мне и самой кажется, что я металлическая - когда я сплю на левом боку и сердце гулко бьется у меня в груди". - "Мне всегда хотелось услышать, как бьется твое сердце". - "Если мы встретимся наяву, ты сможешь приложить ухо к моей груди и услышишь". -"Если мы встретимся наяву..." Она положила руки на стеклянный колпак и промолвила: "Глаза голубой собаки. Я всюду повторяю эти слова".
Глаза голубой собаки. С помощью этой фразы она искала меня в реальной жизни, слова эти были паролем, по которому мы должны были узнать друг друга наяву. Она ходила по улицам и повторяла как бы невзначай: "Глаза голубой собаки". И в ресторанах, сделав заказ, она шептала молодым официантам: "Глаза голубой собаки". И на запотевших стеклах, на окнах отелей и вокзалов выводила она пальцем: "Глаза голубой собаки". Люди вокруг лишь недоуменно пожимали плечами, а официанты кланялись с вежливым равнодушием. Как-то в аптеке ей почудился запах, знакомый по снам, и она сказала аптекарю: "Есть юноша, которого я вижу во сне. Он всегда повторяет: "Глаза голубой собаки". Может быть вы знаете его?" Аптекарь в ответ рассмеялся неприязненно и отошел к другому концу прилавка. А она смотрела на новый кафельный пол аптеки, и знакомый запах все мучил и мучил ее. Не выдержав, она опустилась на колени и губной помадой написала на белых плитках: "Глаза голубой собаки". Аптекарь бросился к ней: "Сеньорита, вы испортили мне пол. Возьмите тряпку и сотрите немедленно!" И весь вечер она ползала на коленях, стирая буквы и повторяя сквозь слезы: "Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки". А в дверях гоготали зеваки, собравшиеся посмотреть на сумасшедшую.
Она умолкла, а я все сидел, покачиваясь на стуле. "Каждое утро, - сказал я, - я пытаюсь вспомнить фразу, по которой должен найти тебя. Во сне мне кажется, что я хорошо заучил ее, но проснувшись, я не могу вспомнить ни слова". - "Но ты же сам придумал их!" - "Да. Они пришли мне в голову потому, что у тебя пепельные глаза. Но днем я не могу вспомнить даже твоего лица". Она стиснула в отчаянии пальцы: "Ах, если бы нам знать по крайней мере название моего города!"
Горькие складки легли в уголках ее губ. "Я хочу до тебя дотронуться", - сказал я. Она вскинула глаза, я язычки пламени заплясали в ее зрачках. "Ты никогда не говорил этого", - заметила она. "А теперь говорю". Она опустила глаза и попросила сигарету. "Почему же, - повторила она, - мне никак не вспомнить название своего города?" - "А мне - наши заветные слова", - сказал я. Она грустно улыбнулась: "Эта комната снится мне так же, как и тебе". Я поднялся и направился к лампе, а она в испуге отступила назад, опасаясь, что я случайно заступлю за невидимую черту, пролегающую между нами. Взяв протянутую сигарету, она склонилась к огоньку лампы. "А ведь в каком-то городе мира все стены исписаны словами "глаза голубой собаки", - сказал я. - Если я вспомню эти слова, я отправлюсь утром искать тебя по всему свету". Ее лицо осветилось красноватым огоньком сигареты, она глубоко затянулась и, покручивая сигарету в тонких пальцах сказала: "Слава богу. Я, кажется, начинаю согреваться", - и проговорила нараспев, будто повторяя за пишущим пером: "Я... начинаю... - она задвигала пальцами, будто сворачивая в трубочку невидимый листок бумаги по мере того, как я прочитывал написанные на нем слова, - согреваться..." - бумажка кончилась и упала на пол - сморщенная, крохотная, превратившаяся в пыль золы. "Это хорошо, - сказал я. - Мне всегда страшно, когда ты мерзнешь".

Так мы и встречаемся с ней, вот уже несколько лет. Порою в тот момент, когда мы находим друг друга в лабиринте снов, кто-то там, снаружи, роняет на пол ложечку, и мы просыпаемся. Мало-помалу мы смирились с печальной истиной - наша дружба находится в зависимости от очень прозаических вещей. Какая-нибудь ложечка на рассвете может положить конец нашей короткой встрече.
Она стоит за лампой и смотрит на меня. Смотрит так же, как в первую ночь, когда я очутился среди сна в странной комнате с лампой и зеркалом и увидел перед собой девушку с пепельными глазами. Я спросил: "Кто вы?" А она сказала: "Не помню..." - "Но мы, кажется, уже встречались?" - "Может быть. Вы могли сниться мне, в этой самой комнате".- "Точно! - сказал я. - Я видел вас во сне". - "Как забавно, - улыбнулась она. - Значит, мы с вами встречаемся в сновидениях?"
Она затянулась, сосредоточенно глядя на огонек сигареты. И мне опять показалось, что она - из меди, но не холодной и твердой, а из теплой и податливой. "Я хочу дотронуться до тебя", - повторил я. "Ты все погубишь, - испугалась она. - Прикосновение разбудит нас, и мы больше не встретимся". - "Вряд ли, - сказал я. - Нужно только положить голову на подушку, и мы увидимся вновь". Я протянул руку, но она не пошевелилась. "Ты все погубишь... - прошептала она. - Если переступить черту и зайти за лампу, мы проснемся заброшенные в разные части света".- "И все же", - настаивал я. Но она лишь опустила ресницы: "Эти встречи - наш последний шанс. Ты же не помнишь ничего наутро". И я отступил. А она положила руки на лампу и пожаловалась: "Я никогда не могу заснуть после наших встреч. Я просыпаюсь среди ночи и больше не могу сомкнуть глаз - подушка жжет лицо, и я все твержу: "Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки".
"Скоро рассвет, - заметил я. - Последний раз я просыпался в два часа, и с тех пор прошло много времени". Я подошел к двери и взялся за ручку. "Осторожнее, - предупредила она. - За дверью живут тяжелые сны". - "Откуда ты знаешь?" - "Совсем недавно я выходила туда и с трудом вернулась назад. А проснувшись, заметила, что лежу на сердце". - Но я все же приоткрыл дверь. Створка подалась, и легкий ветерок принес снаружи запах плодородной земли и возделанной пашни. Я повернул к ней голову и сказал: "Тут нет коридора. Я чувствую запах поля". - "Там, за дверью, - сказала она, - спит женщина, которая видит поле во сне. Она всегда мечтала жить в деревне, но так никогда и не выбралась из города". За дверью светало, и люди повсюду уже начали просыпаться. "Меня, наверное, ждут к завтраку", - сказал я.
Ветер с поля стал слабее, а потом стих. Вместо него послышалось ровное дыхание спящего, который только что перевернулся в постели на другой бок. Стих ветерок, а с ним умерли и запахи.
"Завтра мы непременно узнаем друг друга, - сказал я. - Я буду искать женщину, которая пишет на стенах: "Глаза голубой собаки". Она улыбнулась грустно и положила руки на остывающий колпак лампы: "Ты ничего не помнишь днем". Ее печальный силуэт уже начал таять в предутреннем свете. "Ты удивительный человек, - сказала она. - Ты никогда не помнишь своих снов".
это ты - я, только наоборот

RedRick

  • Старожил
  • ****
  • Карма: +155/-3
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Мужской
  • Сообщений: 359
  • 0_o
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #13 : 29 Августа 2010, 04:17:44 »

Записан

cat_soup

  • Всадники Апокалипсиса
  • *****
  • Карма: +1507/-16
  • Оффлайн Оффлайн
  • Пол: Женский
  • Сообщений: 1256
  • varenyam
    • Просмотр профиля
Хорошие рассказы
« Ответ #14 : 10 Сентября 2010, 16:22:10 »

    Ясный зимний полдень... Мороз крепок, трещит, и у Наденьки, которая держит меня под руку, покрываются серебристым инеем кудри на висках и пушок над верхней губой. Мы стоим на высокой горе. От наших ног до самой земли тянется покатая плоскость, в которую солнце глядится, как в зеркало. Возле нас маленькие санки, обитые ярко-красным сукном.
    - Съедемте вниз, Надежда Петровна! - умоляю я. - Один только раз! Уверяю вас, мы останемся целы и невредимы.
    Но Наденька боится. Все пространство от ее маленьких калош до конца ледяной горы кажется ей страшной, неизмеримо глубокой пропастью. У нее замирает дух и прерывается дыхание, когда она глядит вниз, когда я только предлагаю сесть в санки, но что же будет, если она рискнет полететь в пропасть! Она умрет, сойдет с ума.
    - Умоляю вас! - говорю я. - Не надо бояться! Поймите же, это малодушие, трусость!
    Наденька наконец уступает, и я по лицу вижу, что она уступает с опасностью для жизни. Я сажаю ее, бледную, дрожащую, в санки, обхватываю рукой и вместе с нею низвергаюсь в бездну.
    Санки летят, как пуля. Рассекаемый воздух бьет в лицо, ревет, свистит в ушах, рвет, больно щиплет от злости, хочет сорвать с плеч голову. От напора ветра нет сил дышать. Кажется, сам дьявол обхватил нас лапами и с ревом тащит в ад. Окружающие предметы сливаются в одну длинную, стремительно бегущую полосу... Вот-вот еще мгновение, и кажется, - мы погибнем!
    - Я люблю вас, Надя! - говорю я вполголоса.
    Санки начинают бежать все тише и тише, рев ветра и жужжанье полозьев не так уж страшны, дыханье перестает замирать, и мы наконец внизу. Наденька ни жива ни мертва. Она бледна, едва дышит... Я помогаю ей подняться.
    - Ни за что в другой раз не поеду, - говорит она, глядя на меня широкими, полными ужаса глазами. - Ни за что на свете! Я едва не умерла!
    Немного погодя она приходит к себя и уже вопросительно заглядывает мне в глаза: я ли сказал те четыре слова, или же они только послышались ей в шуме вихря? А я стою возле нее, курю и внимательно рассматриваю свою перчатку.
    Она берет меня под руку, и мы долго гуляем около горы. Загадка, видимо, не дает ей покою. Были сказаны те слова или нет? Да или нет? Да или нет? Это вопрос самолюбия, чести, жизни, счастья, вопрос очень важный, самый важный на свете. Наденька нетерпеливо, грустно, проникающим взором заглядывает мне в лицо, отвечает невпопад, ждет, не заговорю ли я. О, какая игра на этом милом лице, какая игра! Я вижу, она борется с собой, ей нужно что-то сказать, о чем-то спросить, но она не находит слов, ей неловко, страшно, мешает радость...
    - Знаете что? - говорит она, не глядя на меня.
    - Что? - спрашиваю я.
    - Давайте еще раз... прокатим.
    Мы взбираемся по лестнице на гору. Опять я сажаю бледную, дрожащую Наденьку в санки, опять мы летим в страшную пропасть, опять ревет ветер и жужжат полозья, и опять при самом сильном и шумном разлете санок я говорю вполголоса:
    - Я люблю вас, Наденька!
    Когда санки останавливаются, Наденька окидывает взглядом гору, по которой мы только что катили, потом долго всматривается в мое лицо, вслушивается в мой голос, равнодушный и бесстрастный, и вся, вся, даже муфта и башлык ее, вся ее фигурка выражают крайнее недоумение. И на лице у нее написано:
    "В чем же дело? Кто произнес те слова? Он, или мне только послышалось?"
    Эта неизвестность беспокоит ее, выводит из терпения. Бедная девочка не отвечает на вопросы, хмурится, готова заплакать.
    - Не пойти ли нам домой? - спрашиваю я.
    - А мне... мне нравится это катанье, - говорит она краснея. - Не проехаться ли нам еще раз?
    Ей "нравится" это катанье, а между тем, садясь в санки, она, как и в те разы, бледна, еле дышит от страха, дрожит.
    Мы спускаемся в третий раз, и я вижу, как она смотрит мне в лицо, следит за моими губами. Но я прикладываю к губам платок, кашляю и, когда достигаем середины горы, успеваю вымолвить:
    - Я люблю вас, Надя!
    И загадка остается загадкой! Наденька молчит, о чем-то думает... Я провожаю ее с катка домой, она старается идти тише, замедляет шаги и все ждет, не скажу ли я ей тех слов. И я вижу, как страдает ее душа, как она делает усилия над собой, чтобы не сказать:
    "Не может же быть, чтоб их говорил ветер! И я не хочу, чтобы это говорил ветер!"
    На другой день утром я получаю записочку: "Если пойдете сегодня на каток, то заходите за мной. Н.". И с этого дня я с Наденькой начинаю каждый день ходить на каток, и, слетая вниз на санках, я всякий раз произношу вполголоса одни и те же слова:
    - Я люблю вас, Надя!
    Скоро Наденька привыкает к этой фразе, как к вину или морфию. Она жить без нее не может. Правда, лететь с горы по-прежнему страшно, но теперь уже страх и опасность придают особое очарование словам о любви, словам, которые по-прежнему составляют загадку и томят душу. Подозреваются все те же двое: я и ветер... Кто из двух признается ей в любви, она не знает, но ей, по-видимому, уже все равно; из какого сосуда ни пить - все равно, лишь бы быть пьяным.
    Как-то в полдень я отправился на каток один; смешавшись с толпой, я вижу, как к горе подходит Наденька, как ищет глазами меня... Затем она робко идет вверх по лесенке... Страшно ехать одной, о, как страшно! Она бледна, как снег, дрожит, она идет, точно на казнь, но идет, идет без оглядки, решительно. Она, очевидно, решила наконец попробовать: будут ли слышны те изумительные сладкие слова, когда меня нет? Я вижу, как она, бледная, с раскрытым от ужаса ртом, садится в санки, закрывает глаза и, простившись навеки с землей, трогается с места... "Жжжж"... жужжат полозья. Слышит ли Наденька те слова, я не знаю... Я вижу только, как она поднимается из саней изнеможенная, слабая. И видно по ее лицу, она и сама не знает, слышала она что-нибудь или нет. Страх, пока она катила вниз, отнял у нее способность слышать, различать звуки, понимать...
    Но вот наступает весенний месяц март... Солнце становится ласковее. Наша ледяная гора темнеет, теряет свой блеск и тает, наконец. Мы перестаем кататься. Бедной Наденьке больше уже негде слышать тех слов, да и некому произносить их, так как ветра не слышно, а я собираюсь в Петербург - надолго, должно быть, навсегда.
    Как-то перед отъездом, дня за два, в сумерки сижу я в садике, а от двора, в котором живет Наденька, садик этот отделен высоким забором с гвоздями... Еще достаточно холодно, под навозом еще снег, деревья мертвы, но уже пахнет весной, и, укладываясь на ночлег, шумно кричат грачи. Я подхожу к забору и долго смотрю в щель. Я вижу, как Наденька выходит на крылечко и устремляет печальный, тоскующий взор на небо... Весенний ветер дует ей прямо в бледное, унылое лицо... Он напоминает ей о том ветре, который ревел нам тогда на горе, когда она слышала те четыре слова, и лицо у нее становится грустным, грустным, по щеке ползет слеза... И бедная девочка протягивает обе руки, как бы прося этот ветер принести ей еще раз те слова. И я, дождавшись ветра, говорю вполголоса:
    - Я люблю вас, Надя!
    Боже мой, что делается с Наденькой! Она вскрикивает, улыбается во все лицо и протягивает навстречу ветру руки, радостная, счастливая, такая красивая.
    А я иду укладываться...
    Это было уже давно. Теперь Наденька уже замужем; ее выдали или она сама вышла - это все равно, за секретаря дворянской опеки, и теперь у нее уже трое детей. То, как мы вместе когда-то ходили на каток и как ветер доносил до нее слова "Я вас люблю, Наденька", не забыто; для нее теперь это самое счастливое, самое трогательное и прекрасное воспоминание в жизни...
    А мне теперь, когда я стал старше, уже не понятно, зачем я говорил те слова, для чего шутил...
это ты - я, только наоборот
 

Страница сгенерирована за 0.792 секунд. Запросов: 60.